Финальный свисток — конец! Мои сотоварищи набрасываются на меня и через секунду я взмываю в воздух. Вот это триумф! Но я не позволяю себе наслаждаться им слишком долго. Как только меня опускают на землю, я тут же кидаюсь к Катрине.

— Я так рад, что ты пришла! — кричу я и притягиваю её к себе, чтобы поцеловать. Она не сопротивляется, хотя через секунду отстраняется — я же весь в поту, как лошадь.

— Извини, — тороплюсь я, — сейчас побегу в душ, а потом мы с тобой пойдём праздновать!

— Разве ты не собираешься праздновать с командой?

— Ещё успеется!

— Слушай, Теннисон… Нет, я, конечно, рада за тебя и ты сегодня великолепен и всё такое, но… понимаешь, я теперь с Оззи.

Я слышу её слова, но их смысл до меня пока не доходит — я ещё весь в восторге и ликовании.

— Ну так в чём дело — пошли его подальше! Знаю, ты питаешь к нему жалость… Я, конечно, не должен был так его отделывать; и ты права насчёт моих родителей, я и в самом деле словно сбрендил, но сейчас со мной всё в порядке!

Обнимаю её за плечи, но она вновь отстраняется.

— Дело не в жалости, Теннисон… Я начала встречаться с ним ещё до того, как ты сломал ему нос.

Внезапно у меня возникает ощущение, будто мне кто-то пробил башку лакроссной клюшкой. Осмысленные слова вылетели через дырку в черепе, и всё, что мне удаётся из себя выдавить — это:

— А?

— Вообще-то, — продолжает она, — я так поняла, что ты, должно быть, отлупил его из-за меня?

— А?

— Мне это польстило, не скрою.

Тут она наклоняется и целует меня, но в лоб, как маленького ребёнка… или как старую больную собаку — перед тем, как ветеринар всадит ей последнюю в её жизни иглу.

— Может, ты позвонил бы Кэти Барнетт? Я знаю совершенно точно — она умирает по тебе чуть ли не с самого пластилинового периода.

— Плейстоценового, — мямлю я на автомате.

— Да, точно, этого самого. Ну, я побежала!

И она лёгкой походкой устремляется прочь, унося с собой все распрекрасные чувства, которые, как я думал ещё минуту назад, она должна была бы направить на меня.

От постигшего моё сердце удара могла бы содрогнуться планета. Я словно в огне. Я словно в лихорадке. А команда всё ещё празднует победу. Мы выиграли, вышли в финал… Почему же я не радуюсь?

И нет поблизости такого громадного камня, под который я мог бы заползти и свернуться клубком. Единственное, чего мне сейчас хочется — домой. Я не прочь бы даже телепортироваться туда, если бы это было возможно. Домой — прямо свою комнату.

Во всей этой суматохе я совершенно позабыл про Брю. Ищу его глазами, но он исчез. Наверно, ушёл в ту самую секунду, когда прозвучал финальный свисток — отправился домой зализывать мои раны. Интересно, меня сильно побили в этом матче? Да нет, наверно, не очень, так, средне; во всяком случае, он всё забрал себе. Надо найти его и поговорить. Мне позарез нужно поделиться с кем-нибудь своим несчастьем. Неважно, он может и не отвечать, лишь бы слушал.

Я наскоро прощаюсь с товарищами по команде, подхватываю свою клюшку и лечу домой. По дороге мне смертельно хочется разнести клюшкой все почтовые ящики подряд. С чего это я так распсиховался?

56) Умиротворённый

Я не успеваю даже в ворота войти — Бронте перехватывает меня на улице и бьёт в плечо с силой чемпиона-тяжеловеса.

— Ой!

— Это за то, что ты заставил его пойти на твой матч!

Должно быть, Брю вернулся домой раньше меня. Нажаловался. Нет, скорее, она увидела, как он выглядит, и всё вытянула из него сама.

— Я никого не заставлял. Он пришёл потому, что хотел прийти!

Как же, так она на это и купилась.

— Ты — эгоцентричный, самовлюблённый…

— Да? А когда я его прогнал с игры — тогда я, по-твоему, тоже был неправ?!

Она мгновение собирается с мыслями.

— Да, неправ! Но тогда ты, по крайней мере, думал о нём, а не о себе, любимом!

Мне неохота ссориться с ней, мне охота лишь оказаться в доме. Мои чувства сейчас настолько пропитаны ядом и горечью, что нет никакого желания выплёскивать их на кого бы то ни было. Я лишь хочу, чтобы она меня пропустила. Я лишь хочу пройти в ворота.

— Вместо того, чтобы устраивать мне разнос, ты бы лучше подумала, чтó ты сама только что сделала с ним! — говорю я. Она озадаченно хлопает глазами. Я потираю ушиб в том месте, где она огрела меня и поясняю: — Как только я переступлю порог, у Брю появится ещё один синяк. Благодаря тебе.

Она столбенеет, и я бочком протискиваюсь мимо неё в ворота. Вот так-то, пусть поразмыслит!

Войдя в гостиную, я бросаю клюшку на пол и падаю на диван. Сворачиваюсь клубком и закрываю глаза — так я поступаю обычно, когда болит живот. Чувствую, как в груди что-то закипает, и совсем свирепею при мысли, что сейчас разревусь. Это я-то. Я никогда не плачу! Меня в жизни никто не видел в слезах! Неужели всем так же ужасно, как мне, когда их бросают? Да и в Катрине ли здесь вообще дело? Не знаю. Не знаю и знать не хочу. Хочу только, чтобы эти муки прекратились.

Слышу, как кто-то включает телевизор. Открываю глаза — Коди. Он рассматривает валяющийся на диване жалкий клубок нервов и спрашивает:

— Можно мне посмотреть мультики?

— Делай что хочешь.