Читаем Громила полностью

Пытаюсь говорить, но язык не слушается, он ленив и неповоротлив, и жизнь иссякает, покидает меня… Нет, это не может так кончиться, разве такова моя цель — умереть вместо дяди, но моя плоть угасает, левая нога, левая рука, левая половина тела умерла, и за нею следует вторая, это катастрофа, коллапс, потому что я всё ещё волнуюсь за дядю — достаточно, чтобы попасться в ловушку; мысль о том, что он выйдет отсюда живой и здоровый слишком невыносима — я не хочу этого — я хочу прожить СВОЮ жизнь, а не ЕГО смерть, а тогда я должен прекратить его жалеть — должен убить собственную душу задушить сострадание и сочувствие к человеку который растил меня долгие годы — смогу ли я сделать это дядя Хойт сейчас когда либо вы либо я? Смогу ли найти в своём сердце силы отказаться от собственного сердца? Я погружаюсь в себя глубоко-глубоко даю онемению захватить всё моё тело проникнуть в то место где живёт сострадание и очистить его так чтобы я мог оставить вас — вас, но не любовь, не ненависть, оставить вас во тьме и арктическом холоде — вы мне безразличны, вы мне не нужны, ни сейчас, ни когда-либо… и вот… и вот… Моё лицо медленно оживает — мне плевать, что станется с вами, дядя Хойт — я могу теперь пошевелить ногами — и вы, чувствуя, как возвращается ваша судьба, пытаетесь ухватиться за меня — но своей здоровой рукой я делаю то, чего никогда не смог бы раньше — размахиваюсь и всаживаю кулак в вашу скулу, и вы падаете — я вижу ваше лицо — оно оплывает, немеет, инсульт возвращается к вам, как жидкая грязь, стекающая в яму — оживает и моя вторая рука — ноги ещё слишком слабы и не удержат меня, но я ползу к двери на четвереньках, и вы воете в ожесточении — ваша судьба теперь снова ваша, не моя — и если мне удастся уйти подальше и забыть о вас на достаточно долгий срок, ваша судьба настигнет вас — и я выбираюсь за дверь, падаю с крыльца, барахтаюсь в грязи, пока неспособный встать на ноги, но я ползу, ползу, и чем дальше от дома, тем мне легче, и вот я уже могу подняться, я на краю того круга, до которого простирается мой дар — и больше не чувствую вас, дядя Хойт, не чувствую совсем. Теперь я могу идти — прихрамываю, но могу, и изо всех сил мчусь к воротам. Ваша смерть теперь ваша, дядя Хойт, что посеешь, то и пожнёшь. А скоро вы узнаете, вправду ли Господь настолько милостив, чтобы простить вас. Потому что я не прощу.

(VII)