Зато я боец по самой своей сути! Если Брюстер не хочет драться, я буду драться за него.

— РАЗРЯД!

Спина Брю снова резко выгибается. Пульса по-прежнему нет.

— Не получается! — воет Бронте. — Всё напрасно!

Но сегодня у нас нет права на ошибку.

В ожидании, пока аппарат зарядится, я заглядываю в его полуоткрытые, невидящие глаза и внезапно осознаю, что искусственного дыхания и сердечного дефибриллятора недостаточно. Мы должны дать ему нечто большее.

— Нам надо забрать всё обратно! — говорю я сестре.

Я даже сам не совсем понимаю, что имею в виду. Это даже не мысль, это чувство, наскоро облечённое в слова — ведь у нас так мало времени.

— Что забрать? — недоумевает Бронте.

И тут меня озаряет. Вот что нужно Брю. Вот что нужно ВСЕМ НАМ. Это единственная возможность спасти его. Просто и — невозможно. Но ведь и Брю тоже совершил много невозможного, значит…

— Нам надо взять обратно всё, что мы позволили ему украсть у нас! Мы должны украсть это у него!

В её глазах загорается искорка — она поняла.

— Как?!

Дядя Хойт!

— А как делал его дядя! Он всё время злился. Потому что ему этого хотелось! Мы много чего отдали Брю — теперь нам надо захотеть забрать это обратно. Мы должны сделать это опять своим!

Бронте кивает. Огонёк дефибриллятора сменяется на зелёный.

— Последний раз, — говорит сестра.

Прижимаю электродные пластины к груди Брю, но мысли мои — не здесь. Они — обо всех синяках, которые я отдал ему, о сотрясениях, которые я отказался взять себе, о душевных муках и печалях, которые я с такой лёгкостью перевалил на другого человека. Я иду наперекор инстинкту самосохранения и борюсь за то, что утратил, за то, от чего раньше отказался. Мои раны — это мои раны, и я хочу сам нести их.

— РАЗРЯД!

Я накачиваю тело Брю электричеством, а сам в это время пытаюсь украсть у него хотя бы крошечную часть того, что вообще не должен был ему отдавать: удары, сыпавшиеся на меня на лакроссном поле, сердечные муки, от которых он избавлял меня дома… Стоило мне поддаться в малом — и я легко отдал ему и всё остальное. Но как бы трудно мне теперь ни пришлось, я возьму всё-всё обратно, если хочу спасти его! Заберу всё и даже больше. И я безмолвно молюсь о том, чтобы почувствовать боль — хоть маленькую, хоть где-нибудь, а ещё лучше — везде.

Бронте проверяет пульс.

— Ничего!

Но я что-то чувствую… Вот, вот оно — крохотное покалывание в плече — в том самом месте, куда Бронте двинула меня в тот злополучный день после лакросса. Я поднимаю руку и вижу еле заметную желтоватую тень — там проступает синяк, которого ещё минуту назад не было! Всё, что мне удалось отобрать у Брюстера — лишь крохотный синяк…

… и всё же этого хватает.

— Постой! — вскрикивает Бронте. — Кажется, есть пульс!

И вдруг Брю разражается кашлем, изо рта фонтаном бьёт вода. Мы с Бронте кричим от радости. Переворачиваем его набок — пусть вытечет всё, что есть. Брю кашляет и кашляет. Его глаза распахиваются и… тут же закрываются вновь.

Мы спасли тебя, Брю! Мы спасли тебя! Сейчас, в эту самую минуту, ничто в мире ни для Бронте, ни для меня не имеет значения. Мы спасли тебя!

Но он без сознания.

Поскольку телефона у нас нет, единственным средством сообщения с внешним миром являются мои ноги. Бронте держит голову Брю на своих коленях, а я на полной скорости лечу к ближайшему дому, колочу в дверь и отказываюсь уйти до тех пор, пока меня не впускают.

Когда я, позвав на помощь, возвращаюсь назад в бассейн, Брю всё ещё не очнулся. И когда прибывает «скорая», он по-прежнему без сознания. Его забирают, персонал «скорой» работает с лихорадочной поспешностью, и встревоженное выражение лиц врачей ясно говорит о том, о чём мы с Бронте не решаемся сказать вслух. Что-то очень не так.

Мы спасли тебя, Брю. Мы вернули тебя обратно. Так почему ты не хочешь вернуться?

65) Нечувствительный

Коди сидит на скамейке во дворе Детского дома Рузвельта, смотрит на детишек, лазающих по искусно устроенным «джангл джим»,[29] и на его лице написано отвращение.

— Это несправедливо! — хнычет Коди.

— Сам виноват, ведёшь себя как дурак, — втолковываю я.

Он хватает один из двух своих костылей и долбает меня им по ноге:

— Вот тебе за «дурака»!

Мы с Бронте навещаем его несколько раз в неделю. Вообще-то, мы здесь работаем на добровольных началах — нас сагитировали, и после второго-третьего визита мы увязли. Они в таких вещах отменные мастера. Да и сезон лакросса кончился, а заниматься-то чем-то надо. Опять же «активно содействовал работе местного детского дома» очень красиво выглядит на заявлении в колледж.

— Может, мне можно забраться на самую нижнюю площадку, а? Ну, она же не высо-окая…

— Если ты это сделаешь, — грозит Бронте, — тебя вообще больше во двор не выпустят.