Читаем Гром победы полностью

   — Ты сама знаешь, не стану я терпеть этих твоих нарочитостей. Не смей издеваться надо мною! Слышала?!

Анна подалась вперёд.

   — Лизета, я прошу тебя, — зазвенел голос, но оставался горделив. — Надобно мне, чтобы ты, ты сказала! От тебя хочу услышать... Не подслушивать девок, не от мадам д’Онуа, не от Маврушки Шепелевой!.. Ты, сестра моя, скажи мне прямо, ужели правда?..

Голос Анны умолял, но умолял горделиво, как подобает молить принцессе, и молить равную, сестру! Елизавет почувствовала вознесение на эту высоту чувств, царственных, высоких чувств... Как бывало начитаешься пиес французских Расиновых, и говорить, изъясняться хочется высокими стихами, переложить эту высоту на русский лад...

   — Правда это, страшная, унизительная для нас правда! Я поверила. Виллим Монс — государынин амант, любовник[10]!..

Анна порывисто приложила к лицу ладони. Но то уже не был жест девической, почти детской стыдливости. Теперь движение рук, дланей, было величаво, и столь же величаво отняла ладони от лица.

   — Этому нельзя верить, Елизавета. — Голос понизился. — Государь, наш отец, и... это ничтожество, поднятый из грязи... этот Монс!.. — Анна выразила голосом такую брезгливость, будто одно лишь произнесение ненавистного имени уже могло опасно грязнить...

   — Говорят, будто и мы — не дочери своего отца, будто и наша мать поднята из самой низости, из-под телеги, где лежала, пленная, с простым солдатом! Знай всё!

На этот раз Анна не вскрикнула, не прикрыла лицо руками. Глядела серьёзно.

— Этого не будет, Лизета, — заговорила размеренно. — Этому не бывать более. Клянусь тебе, государь возвратится из похода и всё будет кончено. Будет покончено со всем этим. И сейчас я желаю знать лишь одно: могу ли я полагаться на тебя? Этот наш разговор и моя клятва тебе — это не должно быть ведомо никому! Отвечай прямо: ты чувствуешь себя дочерью императора великой державы? Отвечай прямо, слышишь, мне, своей старшей сестре, отвечай!

   — Да! — Елизавет ответила с непривычной для себя серьёзностью.

   — Тогда не мысли о нечистоте. Мы обе — дочери императора, и любое сомнение в этом будет грозить гибелью дерзнувшему... И молчи, молчи...

Елизавет поднялась и держала её руки в своих, подойдя совсем близко...

* * *

Мадам д’Онуа кинулась пёстрой всполошённой птицей к своей питомице, хватала кисти рук — холодные — судорожно жала к этим сморщенным своим губам сухим...

   — Принцесса!.. Ваше высочество... Вы истинная... истинная...

Анна почувствовала капельки старческой слюнки на тыльной стороне левой своей ладони. Брезгливо отняла руки...

   — Кто ещё, кроме вас, подслушал мой разговор с сестрой, мадам? — спросила сухо и повелительно.

   — Никто... совершенно никто!..

   — То есть никто, кроме вас? — уточнила с лёгкой иронией.

   — Я... право же...

   — Вы можете не оправдываться. Ваше положение близкой к принцессе особы обязывает вас так или иначе заботиться о себе. И... почему вы стоите как истукан? Пройдёмте в спальню... Или нет, ступайте в туалетную комнату, пусть нальют свежей воды для умывания, мне надо вымыть руки...

Анна легко и с облегчением вздохнула, далее невозможно было терпеть эти капельки слюны... Остановила кинувшуюся рысью...

   — И если сделается известно, паче чаяния... Я знаю: этот разговор подслушивали вы одна. И если, паче чаяния, сделается известно, то как бы ни обернулись в дальнейшем обстоятельства, не полагайте себя в безопасности!..

* * *

Уже сидя в ночном платье у нахтиша — туалетного стольца, склонив голову и глядя на себя пытливо в зеркало створчатое, Анна обернулась, будто бы только сейчас вспомнив, к девкам, своим фрейлинам:

   — Ступайте, вы более не нужны. И пошлите мне мадам д’Онуа.

И всё было исполнено быстро и тихо. Они ушли, и мадам д’Онуа тотчас явилась...

Остановилась в дверях.

   — Подите сюда, — приказала Анна отрывисто. — Близко подите... ко мне... близко... Да ну же! — с нетерпеливостью...

Француженка ещё не подошла совсем близко, а девочка уже потянулась в нетерпении ей навстречу и — едва ли не с размаху — припала головой, лицом к старческой груди сухой...

Сердце колотилось, Анна молчала. И была благодарна старой учительнице за ответное молчание.

«Что со мной? — думалось Анне. — Я прежде не ведала, я вовсе и не знала, что я такова. Но когда же я почуяла в себе эту силу и властность? И неужели это всё — от любви? От любви — к нему...»

И впервые испытала это чувство усталости от самой себя, столь ведомое властным и сильным...

* * *

Цесаревнам велено было сбираться в дорогу — из Москвы в Петербург. Она уже знала, что герцогу надлежит оставаться в Москве — ждать государя из похода.

Длинная вереница карет и возков двинулась. По государеву приказу Меншиков сопровождал государыню и великих княжон в Петербург. С ними ехали многие знатные дамы.

Анна сидела в карете с Лизетой, мадам д’Онуа и Маврой Шепелевой.