Читаем Гроб хрустальный полностью

— Может быть. Снежана была молодая и глупая. Марине такой побыть почти и не удалось. Не думаю, что можно было вернуть деньги — никакой разницы, знал Абрамов, что Влад его кинул, или не знал. Важно, чтобы никто не знал, из-за кого погиб Емеля, человек который ей верил и был ни в чем не виновен.

— Наверное, ты прав, — написал Глеб. Какое это теперь имеет значение? Горский был прав с самого начала: не следовало искать виновных. Надо было поверить, что убийца — случайный пьяница или наркоман.

— Если бы я писал роман, — продолжал Горский, — она бы у меня была окончательно безумна. Например, и ребенка бы у нее не было, а нам она бы наврала. Но для реальной жизни это как-то чересчур.

— Я верю в ребенка, — ответил Глеб. — Она в самом деле исчезла после школы, и если она была беременна, то в этом есть логика.

— Логика — плохой советчик. Если полагаться на логику — и принцип презумпции виртуальности, — мы не можем даже быть уверены, что беседовали сегодня с ней. Например, это мог быть Влад Крутицкий.

— Не похоже на Влада, — сказал Глеб. — Впрочем, я его плохо понимаю. Например, не очень представляю его на исповеди.

— О, это как раз легко, — ответил Горский. — Я таких знаю. Обычно религиозное сознание у них просыпается, когда они уже совершили столько грехов, что даже для атеиста перебор. Причем после пробуждения они, в восторге от обретенной веры, делают еще пару-тройку заурядных мерзостей… например, говорят любовнице, что она — Вавилонская блудница, и недоплачивают ей денег, которые они вместе украли.

В комнату зашел Андрей, посмотрел на Глеба:

— Чего делаешь?

— Так, — ответил Глеб. — Одноклассницу нашел в Сети, вспоминаю прошлое. Сейчас закончу уже.

Ему не хотелось рассказывать, что теперь он знает, кто убил Снежану. В задачках «Науки и жизни» ничего не говорилось о том, что убийца должен быть наказан. Его просто следовало найти. Это будет моя личная тайна, решил он. Она будет распирать меня изнутри, и мне будет казаться, что мир взорвется, если узнает. Как было когда-то у меня с Галичем, как было у Оси с Летовым.

На всякий случай Глеб спросил Горского:

— Ты не собираешь рассказать всю эту историю Вольфсону?

— Зачем? — удивился Горский. — Я не думаю, что Марина еще кого-нибудь убьет. Судя по всему, она где-то в Америке, а здесь все-таки другие способы решения проблем. Убийство выглядит слишком искусственным. Голливудским, что ли. А у каждого, кто жил в России, в последние пять лет убили кого-то из знакомых… в крайнем случае — знакомых знакомых. В Америке с проблемами идут в суд — даже такие психопаты, как твоя Марина.

Горский отсоединился, и Глеб повернулся к Андрею:

— Закончил, — доложил он.

— Странное это дело, — сказал Андрей, — находить старых знакомых в Сети. Я тоже как-то одноклассника нашел, где-то в Австралии. Скучал по нему много лет, а вот как нашел и стал переписываться, — понял, что мы стали совсем чужие.

— Вероятно, было бы тоже самое, если б он остался дома, — сказал Глеб, вспомнив Феликса.

— Да, наверное, но я не об этом. Понимаешь, Интернет дает возможность получить ответы почти на все вопросы, в какой-то момент кажется даже — вообще на все. Где сейчас тот или этот, что еще снял какой-нибудь режиссер, кому принадлежит та или иная фраза… ну, ты знаешь. И тут выясняется, что вопрос, оставшийся без ответа, зачастую куда ценнее. Чистая потенциальность, сеть возможностей.

— Я понимаю, — сказал Глеб, вспомнив, как он рисовал схему подозреваемых. Он и предположить не мог, что убийцей окажется девочка, с которой он четыре года учился в одном классе.

— И тогда задача — найти такой вопрос, на который Интернет ответа не дает, — продолжал Андрей. — Чтобы это, конечно, был не вопрос типа «Есть ли Бог?» или «Когда я умру?», а что-то вроде «Что я делал, скажем, 22 июня 1984 года?»

Хорошо, что я никому ничего не сказал, подумал Глеб. Даже если Шаневич знает, что Марина убийца, он тоже будет молчать. Для всех смерть Снежаны останется несчастным случаем. В истории русского Интернета не будет ни одного убийства.

Как странно, думал вечером Глеб, сеть любовников, о которой говорила Снежана, оказалась куда больше, чем можно было предположить. Она запуталась в ней словно муха — и погибла. Марина спала с ней, спала со мной и Владом Крутицким. И еще — с Емелей. Может, даже с Абрамовым, хотя об этом я не знаю. И спала с Чаком, даже родила от него ребенка. Абрамов и Емеля спали с Иркой, а Снежана спала с Беном, Андреем и мной. Он вспомнил, как в школе вычерчивал схему отношений в классе; тогда казалось, что она закончена, но потребовалось двенадцать лет, чтобы завязать на ней еще три-четыре узелка. Когда-то под плексиглазовым стеклом на столе у него лежала карточка с цитатой из Кортасара: «мы были как бы сплетены в гирлянду». А на обороте, невидимое никому, — продолжение: «позже я понял, что гирлянды бывают и траурные». Сеть, которую Снежана пыталась соткать, оказалась именно такой, траурной гирляндой на гроб Снежаны, на хрустальный гроб.