Читаем Гроб хрустальный полностью

Он снова вернулся к mIRC'у. Глеб уже досказал, как het воспроизвел ему историю дефлорации Чака, и перешел к утреннему появлению виртуального Чаковского на листе выпускников пятой школы.

— То есть этот виртуал утверждает, что он — Чак? — спросил Горский.

— Да, — ответил Глеб. — И я подозреваю, что он и het — одно и то же лицо.

Похоже на то, подумал Горский. Потому что если где и появляться призракам матшкольных мальчиков — то именно в Сети. Скольких таких, счастливо выживших и сваливших с родины за океан, Горский повидал за последний год! Плохо стриженые, в мятых рубашках, с отсутствующим выражением лица — они и впрямь казались только приложением к своим виртуальным ипостасям. Трудно поверить, что у большинства — вполне сложившаяся личная жизнь, семьи, дети, досуг и прочие интересы — впрочем, достаточно скучные для Горского, предпочитавшего трансовую сцену Сан-Франциско концертам КСП в Джуике.

— Мы как будто жили в Интернете, — писал тем временем Глеб, — наши прозвища были как никнэймы и потому мне теперь кажется, что Интернет — это и есть царство мертвых. Чак уже появился, еще немного — и появится Миша Емельянов, или выяснится, что Витю Абрамова еще в Москве убили. Я понял. В Интернете никто не знает, собака ты или умер.

Горский рассмеялся. Переводится ли этот каламбур обратно на английский? Nobody knows you are a dog or a dead? Что-то вроде. Он отправил Глебу еще один смайлик и написал:

— У вас слишком много метафор для загробного мира.

Да, подумал он, для всех нас в свое время Америка была как загробный мир. Оттуда не возвращались. Теперь загробный мир — это Интернет… А Горский еще помнил, как несколько лет назад вся Москва была уверена, что можно умереть понарошку, если жахнутся калипсолом. Боюсь, когда придет время умирать, подумал Горский, мы и не поймем, что происходит. Слишком часто заигрываем с мыслью о смерти и загробном существовании.

Горскому это было неприятно. Какой-то противный привкус в истории с виртуальным Чаком, с человеком, который спустя дюжину лет явился к одноклассникам, напоминая им о старых грехах, всеми уже позабытых.

— Так почему ты так уверен, что het и этот виртуальный Чак — одно лицо? — спросил Горский.

— Я думаю, het специально рассказал мне историю Чака и Маринки, чтобы меня подразнить. И зашифровал свое имя во фразе ВСЕХ НАС НЕТ.

Странное дело эти имена, подумал Горский. Почему никто не задумывается, как много имя говорит о том, кто его выбрал. У Горского был знакомый, которые называл себя «долбоебом», был другой, называвший себя «эмигрантом», была девушка, которая звалась «марамойкой», и еще одна — «мурена». Почему, например, Снежана назвала себя Snowball? Потому что и там, и там — снег? Но ведь был и другой выбор, она могла стать Снежной Королевой или, напротив, Жанной. Что-то, значит, нравилось ей в сказке про девочку, бежавшую от злой мачехи к семи гномам.

Горский снова посмотрел на экран. Глеб продолжал:

— Виртуальный Чак явно знаком с жизнью Хрустального — посмотри, как он рассуждает про кибернезависимость и прочие дела.

— Только ленивый сейчас не рассуждает про кибернезависимость, — ответил Горский. — Доступа в Интернет хватит, чтоб стать докой примерно за двое суток.

— Ну, и кроме того, — бритва Оккама, — не сдавался Глеб.

Может и так, подумал Горский, а может, разум снова играет с нами свои шутки. Не всегда верное решение — отсекать лишние сущности, как советовал Оккам. Горский вспомнил историю семи лепестков и семи королей и улыбнулся. Так или иначе, подумал он, этот псевдо-Чак действительно неприятный тип.

— В бритве Оккама я не особо уверен, — ответил он Глебу. — Но я помогу тебе поймать твоего Чака. Не люблю, когда шутят с покойниками.

— Здорово! — ответил Глеб. — Ты можешь, например, повидаться с Вольфсоном или с этим Сергеем Романовым, SupeR'ом. Они живут где-то в ваших краях.

— Я бы предпочел избегать личных встреч, — напечатал Горский. — Пусть мое участие будет чисто виртуальным.

Полено догорало, и в комнате почти совсем стемнело. Дверь на улицу была открыта, сквозь проволочную сетку приятно тянуло вечерней прохладой. С заднего двора доносился приглушенный шум — то ли белки, то ли еноты.

— Знаешь, — написал Горский, — я подумал, теперь вся ваша школьная история кажется дурацкой. Как можно было себя убить из-за такого?

— Тогда все было иначе, — ответил Глеб.

Я знаю, подумал Горский, но кто поручится, что через десять лет все наши сегодняшние дела не покажутся мышиной возней?