— Месячные — это что? — спросил Глеб и, спросив, понял, насколько потрясен: обычно он делал вид, что давно знает, о чем речь, и лениво говорил «а, понятно» или кивал.

— Ну, это, — сказал Чак, — это как у собак течка, только наоборот. Когда женщина не беременная, у нее раз в месяц кровь из матки выливается.

— А, понятно, — кивнул Глеб. Он уже немного пришел себя. — Я спать хочу.

— Ну так спи, — сказал Чак. — А я в душ схожу.

«С чего это я так разволновался?» — думал Глеб. Ему не было дела до Маринки, он просто завидовал Чаку и страшился, что подобное может случиться с ним. Странно подумать, что его сверстники уже занимаются сексом.

Накрыться одеялом, повернуться на бок, подтянуть колени к подбородку. Вырой ухом ямку в трухе матраса, заляг и слушай «уу» сирены.

Пиздец. И это они называют жизнью?

Рассаживались в автобус. Лажа была сонная и злая. Последний день в Ленинграде, вечером — в поезд и в Москву. Возле автобуса нервно приплясывала, разгоняя утреннюю промерзь, Ирка. В дубленке и меховых сапожках — дефицитные желанные вещи, которые делали желанной и ее саму.

— Привет, — сказал Глеб, — как спала?

— Нормально, — ответила Ирка, и ему захотелось показать, что у них есть общий секрет.

— В следующий раз, когда тебя Маринка прогонит, приходи ко мне на освободившуюся кровать, — подмигнул он, чувствуя, что причастность к тайне как-то поднимает его в собственных глазах.

— А кто тебе кровать освобождает? — спросила Ирка и вся как-то напряглась.

— Как кто? Чак, конечно.

Тут он увидел Оксану. В своей холодной куртке и битых ботинках она бежала к автобусу, на плечах — холщовый рюкзак. Я бы предпочел, чтобы Маринка жила в комнате с ней, подумал Глеб.

В автобусе было тепло, и он снова задремал. Проснувшись от голоса экскурсовода, Глеб сочинил стишок: «Чак с Маринкою поутру применяют камасутру», — и утешился.

Впервые в жизни Глеб понял: то, о чем он только читал в книгах, иногда случается в реальности.

Глава восьмая

Сначала долго ехали в автобусе на какое-то далекое новое кладбище, где Глеб никогда не бывал. Катафалк застрял в пробке, долго ждали у кладбищенской конторы, потом шли до восьмого квадрата, где будет захоронение. Глеб высматривал в толпе знакомых и никого не находил, кроме Ирки, Светки и Феликса. Это, впрочем, ничего не значит: Глеб понимал, что его поразительная способность никого не узнавать — чересчур даже для матшкольного мальчика, которого формулы интересуют больше живых людей.

Когда Глебу было шесть лет, он однажды играл во дворе и услышал, как его кто-то зовет. Маленький Глеб подошел к высокому седому мужчине и серьезно сказал: «Вы знаете, родители не велят мне разговаривать с незнакомыми», — и пошел играть дальше. Мужчина оказался его дедом, он приходил в гости пару раз в месяц и не думал, что вне привычной обстановки мальчик его не узнает. Уверенный, что Глеба подучили родители, дед развернулся и ушел. Отцу стоило больших усилий его убедить, что тут не было ничьей злой воли.

Дед умер, когда Глеб был в десятом классе. Его сожгли в том же крематории, где месяцем раньше сгорел Чак. Глеб помнил, как с гордостью кинулся отвечать на технический вопрос кого-то из взрослых — когда можно говорить речи, играет ли сейчас в крематории музыка, что-то такое. Вспоминая это, он понял, что просто гордился: у него есть свой собственный мертвый, не общий, семейный, а лично его. Это было признаком взросления, чем-то вроде выпускного экзамена или первого полового акта, до которого Глебу оставался еще год. Чак и тут всех опередил.

Теперь, слушая, как комья земли падают на гроб Миши Емельнова, Глеб размышлял о том, что пережитые смерти не делают тебя ни взрослее, ни старше, потому что происходят не с тобой. Могила Емели — в восьмом ряду восьмого участка, и Глеб подумал, что Емеля остался до конца верен любимому анекдоту. Череда восьмерок проводила его в бесконечность, словно еще раз прощальным приветом повернувшись вокруг своей оси.

Хочется верить, ему бы это понравилось. Матшкольные мальчики любят цифры больше, чем живых и мертвых.

По пути к автобусу кто-то тронул Глеба за плечо. Он обернулся: высокий мужчина в дорогом пальто.

— Вы тоже знали покойного? — спросил он.

— Мы в одном классе учились, — ответил Глеб, — а Вы, простите?..

— Извините, — мужчина чуть заметно улыбнулся. — Я вижу, вы меня не узнали. Я Влад Крутицкий, мы виделись в офисе у Шаневича и потом еще в «Пропаганде».

— Простите, — сказал Глеб и соврал, как обычно в таких случаях: — Я близорук и поэтому…

— Ничего страшного, — кивнул Крутицкий.

Он замолчал и, не желая быть невежливым, Глеб спросил:

— Вы, вроде, еще и с Тимом Шварцером работаете?

— Я думал об этом, — сказал Крутицкий, — но сейчас, видимо, сверну отношения. Какой-то детский сад.

— Детский сад? — не понял Глеб.