Читаем Гроб хрустальный полностью

Глеб кивнул. Сам он уехал сразу после школы, встретив Таню. Студентка выпускного курса МАРХИ быстро заставила его забыть комфортный заповедник московских матшкол. Ее подруги прилюдно мерились, у кого больше грудь, радостно обсуждали, кто с кем спал, различали оттенки цветов, а не языки программирования. Ему тогда казалось — это настоящая жизнь. Сейчас и она закончилась; оказалось, Танин мир и мир пятой школы — равно ненастоящие: оба исчезли, словно их и не бывало никогда. Разве что Снежана немного напоминала Таниных подруг, но для Глеба она — словно тень на стекле: смутная и прозрачная.

— Мы все изменились, — сказал он.

— Да, — согласилась Оксана. — И, знаешь, я счастлива, что уехала. Познакомилась с Гэри, кучей других людей… ты знаешь, я поняла, что никогда не любила матшкольных мальчиков.

— Для меня всегда было загадкой, как ты к нам вообще попала, — сказал Глеб. — Ты ведь и математику никогда не любила.

— Родители считали, что это хорошая школа, — пожала плечами Оксана. — Ну, в общем, они оказались правы. Но в математике я, конечно, ничего не смыслила. Я, наверное, единственная выпускница пятой школы, которая с треском пролетела на мехмате не по пятой графе, а по причине полного невежества.

Совпадение номера школы и графы «национальность» в советском паспорте всегда было темой шуток. Вспоминали, что одной из официальных причин погрома 1972 года называли «однородный национальный и классовый состав учителей и учащихся». Можно сказать, объект гордости пятишкольников: они свысока смотрели на выпускников 97-ой, называвших себя, кстати, «девяностосемитами». Говорили, что известный анекдот («Как ваша фамилия?» — «Рабинович». — «Я вижу, что вы рабинович, я спрашиваю вашу фамилию».), — реальный разговор одного учителя с новой ученицей.

Впрочем, когда в пятой школе учился Глеб, это уже было скорее легендой: евреев в классе было, конечно, много, но никак не больше трети — даже если учитывать дробные доли. Одноклассники любили считать — и потому каждый из выпускников отлично помнил, сколько у каждого из них еврейской крови: в Вольфсона — четверть, у Абрамова — половина. Глеб всегда говорил, что у него — четверть, но уже после школы выяснил, что в действительности — ни капли, и его бабушка, Наталья Исааковна, на самом деле, была из староверов.

— Я только в Германии поняла, до чего устала от бесконечных программистов, — продолжала Оксана. — Знаешь историю, как Алик, еще когда за мной ухаживал, позвал меня в гости к Якимовичу?

Глеб покачал головой. Алик учился вместе с Оксаной в Керосинке, куда поступали те, кто пролетал в МГУ. Узнав о переезде Оксаны в Нью-Йорк, Глеб сразу подумал о симметрии ее судьбы: из каждого института она выходила с новым мужем, и тот увозил ее на родину предков. Следуя этой логике, Оксана должна развестись со своим Гэри — но, похоже, дальше Нью-Йорка двигаться уже некуда.

— Я сразу сказала, что не пойду, потому что они там будут только о компьютерах говорить. Алик поклялся, что возьмет со всех слово: при мне — ни звука о программировании и обо всем таком прочем. И вот вхожу я в комнату — и повисает тяжелая пауза. Видимо, они и впрямь Алику пообещали, а теперь всем неловко, потому что я посреди разговора вошла. И тут Якимович, чтобы спасти ситуацию, неуверенно начинает: «У нас тут в отделе новая лаборантка появилась. Молоденькая совсем. И как-то вечером, все уже ушли, достаю я бутылочку красненького, разливаю, мы с ней начинаем выпивать, а потом, когда она уже встает и собирается уходить, я так аккуратно прислоняю ее к стойке винчестера…» И тут вскакивает Гена: «Постой! Какая там у вас стойка?»

Глеб рассмеялся.

— На самом деле, это тестовая история, — пояснила Оксана. — Настоящие программисты обычно оживляются и начинают мне объяснять, что это должна быть не стойка винчестера, а стойка процессора. Или наоборот, потому что я всегда путаю.

— Да я никакой не программист, — вздохнул Глеб. — Даже диплом по солитонам писал.

Интересно, подумал он, помню я сейчас, что такое эти солитоны? Как там было у Бродского: чтобы забыть одну жизнь, нужна как минимум другая. Другая жизнь — это с Таней, и ее он прожил. Вероятно, лишь когда закончится другая жизнь, можно вспомнить первую. Так теперь и случилось.

— А ты думаешь, Зюганов может победить на выборах? — спросила Оксана.

— Шутишь? — ответил Глеб. — Посмотри, что по телику творится. С этим покончено. Ты скажи лучше, кого из ребят видела?

— Да почти никого, — ответила Оксана. — Я все больше с ребенком на даче сидела. Вот Мишку, Ирку, Абрамова и Светку Луневу видела, благо, они вместе работают… Феликса еще — а так почти никого.

— И как они?

Оксана пожала плечами.

— Нормально. Мало изменились. Приятно, что они как-то нашли себе нишу в совке.