Читаем Гринтаун. Мишурный город полностью

Нева рисовала картинки и расписывала наброски костюмов для всех нас, чтобы праздник стал поистине захватывающим и ужасающим. Это называлось «вечером раскраски костюмов». Когда Нева заканчивала, из-под ее кисти выходили эскизы для Бабушки в роли доброй матушки из «Обезьяньей лапки»[25], изображения моего папы в роли Эдгара Аллана По, устрашающие образины для моего брата в роли горбуна Квазимодо и меня – в роли Доктора Смерти, играющего на ксилофоне своего собственного скелета.

Затем вереницей следовали «вечер выкройки костюмов», «вечер раскраски масок», «вечер приготовления сидра», «вечер маканых свечей и конфет-тянучек» и «вечер фонографа», когда мы слушали самую потустороннюю музычку. Как видите, Хэллоуин не просто заявлялся к нам на двор. Его нужно было схватить, изваять и заставить состояться!

Ну и дом дедушки-бабушки служил общим котлом, в который мы складывали пеканные палочки, похожие на переломанные ведьмины руки, и листья с семейного кладбища, мимо которого ночами проносились поезда, оглашая окрестности леденящими душу завываниями духов-банши. К ним в дом, наверх и вниз, надлежало нести кукурузные стебли с полей близ кладбища и тыквы. А из универмага Вулворта – оранжево-черный креповый серпантин, мешочки черного конфетти, которые полагалось разбрасывать с криками «ведьма чихнула!», и маски из папье-маше, вонявшие псиной, после того как в них побегаешь и надышишься. Все это добро следовало тащить, носить, осязать, запасать, нюхать и хрумкать.

29 и 30 октября мы резвились почти так же, как 31 числа, ибо вечерами, в прохладных пряных сумерках Нева, Скип и я выходили на Поножовщину и прощальный Сбор урожая.

– Берегитесь, тыквы!

Я стоял возле «форда», а исчезающее солнце тем временем раскаляло небо на западе, оставляя после себя следы пролитой крови оттенка горелой тыквы.

– Если бы у тыкв были мозги, они бы этой ночью все попрятались бы кто куда! – сказал я.

– Да, – сказал Скип. – Вот идет Улыбчивый с Ножом.

Я весь сиял, нащупывая в кармане нож Бой-Скаута.

Мы добирались до ферм, принадлежавших нашим дядюшкам, и устраивали пляски вокруг кукурузных стеблей, сгребая их в охапку, и устраивали с ними борьбу, как с иссохшими индейскими призраками, усаживая на откидное сиденье. Потом мы возвращались за полнолунными тыквами. Они зарывались в траву, но куда им было деться от Улыбчивого и его приятелей. Потом – домой. На ветру кукурузные стебли буйно размахивали руками у нас за спиной, а тыквы перекатывались с глухим перестуком по полу, пытаясь сбежать. Домой – в город, такой ранимый под полыхающими облаками. Домой – мимо настоящих кладбищ, на которых покоились настоящие хладные люди – брат и сестра, и, думая о них, ты внезапно начинал осознавать истинный глубинный смысл Хэллоуина.

Весь дом предстояло изуродовать за несколько коротких часов дикого хохота. Все лестничные пролеты следовало привести в негодность посредством листвы, взятой со столов в гостиной и рассыпанной по ступенькам. Теперь подняться по ним возможно было лишь карабкаясь и срываясь. А затем надлежало скатываться с истошными воплями вниз-вниз-вниз в ночную тьму! Погреб полагалось насытить таинственностью с помощью привидений из простынь, развешанных на веревках, и лабиринта, по которому бродят и носятся орущие и хихикающие банши, а также детки, которые ищут маму, а находят пауков. Ледник должен кишеть куриными потрохами, говяжьими сердцами, бычьими языками, требухой, цыплячьими ножками и желудочками, для того чтобы в разгар веселья участники, замурованные в угольной яме, обменивались друг с другом «внутренностями» мертвой ведьмы:

– Вот ее сердце!.. Вот ее палец!.. Вот ее глазное яблоко!

Затем, когда все готово, налажено и расставлено по местам, ты бегаешь поздним вечером от дома к дому, чтобы каждый мальчишка-призрак все запомнил и каждая девчонка-ведьмочка была на месте завтра ночью. С клыками гориллы, в крылатой мантии ты возвращаешься и стоишь перед дедовским домом, любуясь тем, каким неотразимо зловещим он стал благодаря чудачке-тетушке, полоумному братцу и мне. Это они поколдовали над домом – притушили освещение, запалили все выпотрошенные тыквы и приготовили его, словно черное чудовище к поглощению детишек, которые завтра вечером пожалуют сюда через разинутую дверную пасть. Ты крадучись поднимаешься на крыльцо, проникаешь на цыпочках в коридор, всматриваешься в затемненную гостиную, освещенную тыквами, и шепчешь:

– Буууу.

Вот, собственно, и всё.

Хэллоуин, конечно, наступил. Следующая ночка была буйной, живописной и великолепной. Кто бы сомневался. В дверях раскачивались яблоки, предназначенные для обгрызания двумя дюжинами деток-мышат. Яблоки и нахлебавшиеся воды дети, ныряющие в лоханку с водой, чтобы надкусить яблоко.

Но ведь вечеринка почти лишалась смысла? Прелесть безумной игры на семьдесят процентов заключалась в приготовлениях. Как и в случае большинства праздников, подготовка, накапливание серы для взрыва было радостнее, печальнее, милее самого столпотворения.