Читаем Грязь полностью

Сегодня эта пизда спросила, любил ли я когда-нибудь. Я вдавил голову в плечи и крепко сжал зубы. От напряжения желваки стали каменными, а вдоль шеи вытянулись сухожилия. В такие моменты внутри что-то щелкает и замыкает, вены на висках наливаются густой кровью, а кисти непроизвольно складываются в кулаки. Крик светофора угасает, а вместе с ним угасают и остальные звуки. «Так, тихо, тихо», – говорю я себе, но в руке ломается карандаш. Я не знаю, как у них это получается, но охрана, кажется, вваливается в помещение для допроса раньше, чем я его сломал. Я не знаю, как у них это получается, но женщины невыносимы.

Любил ли я. Это сейчас, слово любовь – не более, чем паззл, но когда-то все было иначе. Шумная площадь, яркий свет в глаза, такой яркий, что не помогает занесенная ко лбу ладонь. Я слышу музыку, она повсюду, слышу гул, слышу дыхание города. Мне двадцать, может чуть больше. Я вижу, как в ярких бликах на меня приближается что-то, а через долю секунды ударяется. На короткий миг я пугаюсь, адреналин требует агрессии, но нос оказывается в сладком облаке. Ноздри раздуваются, словно парашюты, я выгляжу нелепо. Она пахнет шоколадом с миндалем, и она в моих объятиях. Она пытается освободиться, но как-то неуверенно. Кокетничает что ли, смотрит на меня, улыбается, улыбаюсь и я.

Любил ли я. Что эти люди вообще называют «любовью»? Их любовь – это розовый пони, блюющий разноцветной радугой в море гормонов. Стоит радуге спрятаться за облаком, как химия притупляется, а вслед за ней растворяется и все остальное. Все, что вчера так сильно будоражило и волновало, сегодня стало штилем. Она эта глупая женщина с умным взглядом – следовательница говорит, они жили, не тревожили друг друга, просто жили. В глубине она жалеет, что не завела детей, ведь дети наполняют бытие смыслом; она не жалеет, что не завела детей, не завела с ним. Кажется, об этом сочетании несочетаемого и написаны миллионы строк текста, тысячи стихов и тысячи тысяч сладких песен.

Любил ли я. Один раз, короткий раз, вспышка и столько химии, что не описать самому мудрому химику. Один раз, в котором собрана вся нежность мира, вся преданность и самоотдача. Мы расписались через месяц. Она заехала ко мне в общежитие в статусе жены. Грозная и грузная консьержка утратила суперсилу кричать и выгонять незваных гостей, а после даже подкармливала молодую семью. Консьержка с материнским теплом обнимала ее и называла дочкой.

Консьержка часто сетовала, что он (традиционный он, которого принято упоминать с большой буквы) не дал ей детей. Традиционный «он» не нашептал: «Похудей, причешись и дай кому-нибудь». Вместо этого он отправил даму в мутное путешествие сдобный плюшек, наваристых борщей и дешевого алкоголя. Пару раз в год он подкидывал дамочке разочарование в виде очередного алкаша-электрика, алкаша-сантехника, или просто похотливого проходимца. Она жила в крошечной коморке под лестницей на первом этаже. Великий он сжал ее мир до черно-белого телевизора и старого стола, стоящего у входа в общагу.

– Это вам, – следователь подвигает ко мне плитку шоколада. Синяя обертка с блестящими каллиграфическими буквами манит. В последней встрече следователь считала мои эмоции, на ее лице жили одновременно любопытство и испуг. Она не отпрянула, не приняла защитную позу, а лишь слегка прищурилась и наблюдала порыв моей слабости. Подобного больше не повторится.

Я благодарю за презент одними глазами и обращаю внимание на человека, сидящего в углу. Мужчина, плотный, сальный, в ужасном свитере. По его смешному, круглому пузу скачут старые, выцветшие олени. Полагаю, копытные были белыми или бежевыми, но спустя десятилетие предстали безрадостными кофейно-серыми катышками. Мужчина находится на удалении, оттого его запах меня не достает.

– Я назначила психолого-психиатрическую экспертизу. Эксперт …

Дальше она называет его фамилию, имя и отчество, название учреждения, и какие-то регалии. Я же вижу бледного, замученного жизнью мужичка. Это в кино эксперты высоки и подкованы, остры и резки. Мой эксперт ни рыба, ни все остальное, он кладет голову на грудь (по форме напоминающую женскую) и странно с присвистыванием сопит.

– Я вменяем, не переживайте.

– Это формальность, я должна …

– Знаю. Куда интереснее полиграф, – я пытаюсь улыбнуться, эксперт поднимает глаза.

Я складываю плитку шоколада пополам, еще раз пополам, и только потом открываю. Я беру одну часть, кладу на язык, закрываю глаза. Самое время начать орать, биться головой о стол, а в конце представления обмочиться. Билет в дурку обеспечен, но это не интересный путь. Дурка делает из людей настоящих дураков, а мне нужна свобода, настоящая свобода снаружи и свобода внутри.

– Берите, не стесняйтесь, – мои зрачки прыгают от следователя к эксперту. Они молчат.