Намек, выраженный в подчеркивании степени этого «хорошего поведения», понятный мужчинам, подобным Синджину, и ее шутливый тон подтолкнули его к, более откровенным действиям.

— Ну, может, Альфреда, если все-таки девочка… — Он усмехнулся:

— Хотя нет, я точно знаю, как тебе угодить… дай подумать, Парфения или Зульфия. — .Обхватив ее колени руками, он медленно придвинул ее к себе и горячо зашептал:

— Дай мне знать, когда будет это «очень хорошо». — Он поцеловал ее ступню, легонько покусывая нежную кожу. Взглянув на нее, он добавил:

— А если к тому времени тебе будет не до разговоров, можешь просто кивнуть.

Нежно прикоснувшись к внутренней стороне ее колен, он потихоньку надавил на них. Мужчине с такими тонкими и изысканными манерами не приходилось долго упрашивать. Женщины сами охотно раскрывались перед ним.

— А если я не смогу кивнуть? — прошептала Челси; его прикосновений, голоса, чарующих глаз было достаточно, чтобы привести ее в экстаз.

— Там видно будет, — сказал он, в то время как руки его уже скользили по ее бедрам.

Она была влюблена в него до безрассудства, она почти ненавидела его за потерю свободы. За те невидимые нити, которые связали ее сильнее, чем физическое принуждение. И пока она ругала себя за свою потребность в нем, за свою зависимость от него, он доставлял ей неизъяснимое блаженство.

«Жизнь в Хаттоне — просто рай», — думал Синджин, дотрагиваясь до влажной впадины между ее бедрами. Он был доволен, больше — очарован. Дни его выздоровления были наполнены пылкой страстью и нежностью, смехом и радостью. Более склонная к привязанности и менее осторожная в отношениях с людьми, Челси принимала свои чувства за любовь.

Синджин — нет. Он просто не знал, что такое любовь.

Но когда их губы встретились в нежном поцелуе и их сердцами овладело чувство необычайного возбуждения, было не важно, воспринимали они это как любовь или нет.

Глава 32

После того разговора под яблоней три дня и три ночи шел проливной дождь, но это никак не сказалось на идиллическом образе жизни в Хаттоне. Просто живописные окрестности Хаттона сменились удобными комнатами дома Синджина;

Проснувшись наутро четвертого дня, Челси увидела все тот же ливень.

— Здесь часто так льет? — спросила она, лениво потягиваясь.

В полудреме, не открывая глаз, Синджин ответил:

— Никогда не был здесь весной, — и, накрыв лицо подушкой в попытке укрыться от света, пробормотал:

— Не на что охотиться.

Сев на кровати, Челси стала расчесывать взъерошенные волосы, после чего еще раз лениво потянулась.

Как хорошо, несмотря на дождь! Какое блаженство, в отличие от обычного распорядка дня, когда столько дел и в доме, и на конюшне. Она взглянула на мужа, растянувшегося в беспорядочно разбросанных одеялах и простынях, прижимавшего подушку к лицу, как бы оттягивая наступление утра. Она сказала в направлении подушки:

— Давай сегодня сделаем леденцы. — Из-под подушки послышался невнятный звук. — Я ужасно голодная. — В ответ еще менее понятное бурчание. — Синджин!

Он открыл глаза, потому как подушка была вырвана у него из рук и далеко отброшена. И еще потому, что он почувствовал на себе теплое женское тело. Она, расставив ноги, села ему на бедра. Сделав над собой небольшое усилие, он окончательно проснулся. Это было не особенно сложно после нескольких лет пробуждений в незнакомых будуарах, когда на сон остается пара-тройка часов. Он улыбнулся, увидев ее розовощекое личико.

— А ты знаешь, как их готовить? — поинтересовался он вместо привычного приветствия «Доброе утро, дорогая», которое он произносил любой женщине, делившей с ним постель. — Бьюсь об заклад, ты не знаешь, — добавил он.

— Я знаю, как их вытаскивать, — сказала она с таким важным видом, как будто остальные этапы приготовления роли не играли.

— Ну, раз уж мы оба не имеем ни малейшего представления о приготовлении леденцов, почему бы тогда просто не сказать повару, а пока поспать.

— Мы всегда делали леденцы в плохую погоду…

На секунду его глаза широко раскрылись от удивления, но затем он иронично прищурился:

— Как благоразумно с вашей стороны.

Он в плохую погоду находил себе более веселые занятия. И не только в плохую.

— К тому же я хочу есть, — сказала Челси, не замечая его насмешки.

— Ты все время хочешь есть.

— Я же ем за двоих.

«Для такого утра она выглядела слишком радостной, — думал Синджин, — эдакая щебечущая лесная фея, которая к потопу успела приготовить лодку».

Для него же этот утренний час был менее благоприятным, сказывались две бутылки кларета и пара рюмок коньяка. Взгляд его полуприкрытых глаз скользил по жене, единственному источнику его наслаждений здесь, в Хаттоне. И он решил, что взамен на то необычайное удовольствие, которое она ему доставляет, он мог бы поучаствовать даже в приготовлении леденцов.

— Я думаю, — сказал он и взглянул в ее глаза, полные ожидания, — раз уж ты ешь за двоих, то мы просто должны сделать леденцы…

— Сейчас? — Вся ее неугомонность и почти детская нетерпеливость прозвучали в одном слове.

Он вздохнул. То, что хочет разум, не всегда хочет тело. Однако, взяв себя в руки, он приветливо улыбнулся: