Читаем Грешники полностью

Вся эта история продолжалась полтора года. Потом документы были наконец оформлены и веселье закончилось. На частоте «Катюши» стало звучать «Эльдорадио». Кое-кто из людей, делавших «Катюшу», остался работать на новых хозяев, но музыка там стала звучать, конечно же, совсем другая.

Люди взрослели. На первый план выходили другие ценности. Постепенно становилось понятно: такого, как в начале 1990-х, не будет больше никогда.

Сева Гаккель (р. 1958) — бывший виолончелист группы «Аквариум»

Все, что родилось, рано или поздно умрет. Это я понимал прекрасно. Наш клуб существовал уже пять лет. Мы и так успели сделать довольно много. Но когда видишь гибель чего-то родного, — все равно чувствуешь боль.

К началу 1996 года от первоначальной команды у нас не осталось почти никого. Люди уходили один за другим. Весной ушел наш техник сцены, а второй техник женился на немке и уехал в Гамбург. Я боялся, что следующим уйдет аппаратчик. Для клуба это означало бы моментальный конец.

В первые годы TaMtAm’а к нам ходили все самые нормальные люди в городе. Но теперь мест стало много. Тусовка начала рассредоточиваться. Появились места, удобно расположенные в центре, с барами и кафе. Правда, с более дорогим входом, но зато и с некоторым комфортом. Кое-где стало возможно выступать за деньги. Музыканты к этому быстро привыкли. Теперь, договариваясь о концертах, многие стали заводить разговор об оплате, но мы так и не были к этому готовы. К тому же постоянная угроза милицейской облавы… Ходить к нам продолжали только самые преданные.

* * *

Зимой я уехал в Нью-Йорк. Конечно же, я не мог не зайти в легендарный клуб CBGB — мекку американского панк-рока. Во многом наш TaMtAm был скопирован именно с этого нью-йоркского заведения. Однако в CBGB не было и тени того русского ухарства, который был у нас. Здесь прямо возле входа располагался офис клуба с дорогущим компьютером и сотнями компакт-дисков на стеллажах. Рядом сидела всего одна девушка, которая спокойно продавала билеты и ставила печать на руки входящих. И никаких тебе секьюрити и полиции.

В дверях клуба стоял Хилли Кристелл — человек, который основал CBGB и по моим подсчетам отсидел там двадцать лет. Я живо представил себе картинку: пройдут годы, все успокоится, и я тоже стану неторопливо восседать в дверях чистенького TaMtAm’а. Впрочем, для этого мне нужно было начинать гораздо раньше, да и двадцать лет наш клуб явно не протянул бы.

Я отдал Хилли Кристеллу несколько демокассет. Слушать их из любопытства у него не было времени. Он спросил, что из всего этого порекомендовал бы лично я? Я ткнул в кассету своей любимой группы «Химера». Хилли поставил ее в магнитофон, послушал полминуты и сказал, что, если бы эта группа была в Нью-Йорке, она могла бы у них выступить.

«Химера» была для меня совершенно особой группой. Они произвели на меня впечатление, еще когда назывались «Депутат Балтики». Солист группы Эдик Старков был настоящей звездой. Я смело могу поставить его в один ряд с Джимом Моррисоном, Игги Попом, Петей Мамоновым и Сашей Башлачевым. Это был очень красивый человек атлетического сложения: совершенно бешеная энергия при полном отсутствии агрессии. Иногда он исчезал на несколько дней, и я волновался, что он может не прийти или опоздает на концерт. Но все это время музыканты группы были спокойны. Они знали, что Эдик появится.

Странно: что связывало всех этих музыкантов в группу? Они совершенно не общались вне репетиций и концертов. При этом каждый из музыкантов был незаменим, а все вместе они добивались такого звука, что напряжение не отпускало меня до конца выступления.

У Эдика был период, когда он очень сильно зависел от наркотиков и совершенно посадил себе печень. Эдик сам делал себе татуировки и покрыл узорами все свое тело. Правда, до спины дотянуться он не мог, и наш билетер Лёша выбил ему там четыре четверки. На концертах Эдик надевал кузнечный фартук и выступал, как правило, босиком. Разумеется, Эдик был моим фаворитом. Мне хотелось его баловать, однако льготы, которые он имел, заключались всего-навсего в том, что «Химера» могла играть сколько хотела и когда хотела.

Со своей молодой женой Тосей Эдик стал жить прямо в клубе. Тося была поклонницей Гребенщикова и меня не любила. Я постоянно чувствовал с ее стороны агрессию. Меня это немного обижало, но я смирился. Эдик и Тося поселились на клубной кухне. Это было дико неудобно, но все остальные места были уже заняты.

В клубе жило довольно много людей, которые откуда-то приехали, да так и остались. К клубу большинство из них отношения не имели. Работать или хоть как-то помогать нам эти люди не собирались. Меня это возмущало. Я настаивал, чтобы они хотя бы мыли за собой тарелки. Все равно, приезжая в четверг, после трехдневных выходных, мы каждый раз обнаруживали гору грязной посуды.