Читаем Грешники полностью

В Нью-Йорке такие цены на метро, что если вас четверо, то поймать такси выходит даже дешевле. Как-то я со знакомыми ехал в клуб. Болтали мы, разумеется, по-русски. Услышав это, таксист тут же полез с разговорами:

— Вы русские? Я тоже! Знаете, ребята, мне хотелось бы с вами серьезно поговорить.

Он заехал в узенький переулочек, выключил счетчик и заявил, что является главным наркодилером в русской общине города.

— Я возглавляю сеть по продаже наркотиков, и мне нужны новые сбытчики.

Вообще-то он не был похож на дилера. Он был похож на полного мудака. Но русские таксисты в Нью-Йорке — это совсем особая тема. Предыдущий водитель, желавший серьезно с нами поговорить, представился как цементно-асбестовый король и уверял, что в такси работает для конспирации.

Я решил уточнить, о каких именно наркотиках идет речь?

— Наша сеть может предложить вашему вниманию роскошный выбор марихуаны.

Таксист открыл багажник и вытащил оттуда здоровенный мешок травы. Он сказал, что для начала снабдит нас бесплатными образцами продукции.

— Распространяйте их среди приятелей. Старайтесь подсадить их на нашу траву. Внимательно следите за тем, какой именно сорт пользуется наибольшим спросом. Дальше мы с вами будем распространять именно его.

— Отлично! — сказали мы хором.

Все, что он нам дал, мы с удовольствием скурили сами. Образцов хватило приблизительно на неделю. После этого мы созвонились с таксистом и сказали, что внедрение наркотиков в среду русской молодежи уже пошло. Нам срочно нужны новые образцы. Травой этот идиот бесплатно снабжал нас два месяца подряд.

Сева Гаккель (р. 1958) — бывший виолончелист группы «Аквариум»

Как и в любом бойком месте, в клубе TaMtAm была проблема наркотиков. Люди курили траву, угощали друг друга, и, вероятно, кто-то приторговывал.

Я ничего не имею против травы. Среди моих друзей многие курят, а в юности через это проходил и я сам. Но теперь после каждого концерта, убирая туалет, мы находили несколько шприцов, и иногда посетители уезжали из клуба на «скорой помощи».

Людей, которые торгуют, я не знал. Хотя, конечно, видел, что в районе туалета идет какая-то возня. Иногда заходили подозрительные типы, кого-то искали, с кем-то разбирались… Влезать во все это я не собирался. Мне вообще казалось, что можно жить в стороне от подобных вещей — а потом в сопровождении пятидесяти омоновцев к нам нагрянул Комитет по борьбе с незаконным оборотом наркотиков.

Они ворвались, всех положили на пол и начали обыск. У кого-то что-то находили. Кого-то били, кого-то куда-то тащили. На меня почему-то не обращали внимания. Вероятно, им были даны указания на этот счет. Я безнаказанно ходил по залу и орал. Офицеры просили отойти в сторону и не мешать. Я чувствовал полную беспомощность. Они арестовали и увезли сто двадцать человек. Концерт, естественно, прекратился. Половину отпустили сразу, остальные просидели до утра, нескольким ребятам предъявили обвинение.

Это была проблема не места, а времени. В середине 1990-х можно было арестовать сто любых человек в метро, и результат был бы тот же. Но опротестовать подобные акции было невозможно. Через неделю все повторилось. На сей раз они приехали со съемочной группой. Репортаж потом показали в передаче «Криминальное досье». Это сделало нам еще большую отрицательную рекламу.

Через какое-то время налет ОМОНа стал просто нормой. Становилось совсем не смешно. А еще через месяц, во время очередного рейда, нас арестовали за нелегальную продажу пива. Лена взяла всю ответственность на себя, и ее судили. Мы заплатили крупный штраф и оказались в финансовой яме. Правда, через некоторое время, на свой страх и риск, мы всё-таки возобновили торговлю. Но такой прибыли, как раньше, у нас больше не было. Начался период выживания.

Я стал уставать. Некоторые ребята тоже. Мы больше не могли гарантировать стабильную заработную плату. Те, кто прибился исключительно ради работы, откололись. Наше предприятие становилось убыточным. Было видно, что долго мы не продержимся.

Хозяину нашего помещения Саше Кострикину не продлевали аренду. Денег, чтобы покрывать расходы, нам не хватало. Несколько раз в клубе отключали электричество. Мы полезли в долги, которые в итоге остались моими персональными. Но я не роптал. Я был готов к тому, что потеряю деньги. Я знал, ради чего я все это затеял, и меня удовлетворил бы любой результат.

* * *

Осенью 1994 года Сережа Курёхин предложил мне поехать на фестиваль Berlin Independence Days. Вместе с Сашей Ляпиным и Мишей Костюшкиным мы должны были составить Heavy Metal Klezmer Orchestra. Я имел слабое представление о том, что такое клецмер[4], но нам предстояла длинная дорога, и Курёхин обещал, что мы успеем отрепетировать всю программу.

Отрепетировать ничего не удалось. Миша Костюшкин, который не пил несколько лет, неожиданно размочил, и наше путешествие превратилось в ад.