Читаем Грехи отцов. Том 2 полностью

— Но ты меня неправильно поняла! Ситуация оказалась намного сложнее, чем показалось на пароходе! Уверяю тебя, я пришел к тебе не за тем, чтобы просто лечь с тобой в постель...

Она рассмеялась мне в лицо.

— Ах, так?

Зазвонил телефон.

— Пусть звонит! — сказал я, огорченный тем, что меня прервали.

Она тут же схватила трубку: «Алло».

Она замолчала, и когда я стал пристально за ней наблюдать, я увидел, что выражение ее лица стало мягче и резкая линия губ разгладилась. Она отвернулась от меня, чтобы я перестал за ней наблюдать.

— О, привет... Да, Алисия сказала мне, что ты сегодня приезжаешь... Приходишь в себя после полета? Я сочувствую. У меня был адский полет из Пуэрто-Рико в прошлую субботу... О, просто каникулы. Жуткая духота и ужасные люди, я больше никогда не хочу видеть ни одной пальмы... Что такое? Подарок Постумусу? О, ему это понравится! Ты должен прийти завтра... о, в любое время. Постумус встает в пять тридцать, если повезет, в шесть и уходит в детский сад без четверти девять. Затем в полдвенадцатого он возвращается домой, до четырех дает прикурить своей няньке; а затем смотрит телевизор до тех пор, пока его насильно не отрывают от него... Да, они все в порядке, спасибо. В следующем году Эрик поступит в Чоэт — не правда ли, как бежит время? Ладно, послушай, дорогой, я... завтра пообедать?.. Я не уверена... хорошая ли это мысль? Это нас бы слишком разволновало, и тогда... хорошо, зайди, чтобы передать подарок для Постумуса, а там посмотрим, какое у нас будет настроение... Это ужасно, смерть президента. Послушай, сейчас мне пора идти — что-то кипит у меня на плите... хорошо. Пока. — Она повесила трубку и стояла, глядя на телефон.

— Себастьян? — спросил я наконец. — Что он делает здесь, в городе?

Она посмотрела на меня с удивлением.

— Я думала, что ты все об этом знаешь. Алисия сказала, что это командировка.

Я смутно вспомнил, что Корнелиус собирался вызвать Себастьяна, чтобы обсудить с ним неприятности в Лондоне с Рейшманом.

— Ах, да. Я теперь вспоминаю. Это вылетело у меня из головы.

Она подошла к буфету и стала наливать себе выпивку.

— Ты можешь теперь уйти? — сказала она через плечо. — Мне надоело, как ты здесь шныряешь, как персонаж из пьесы Теннесси Уильямса. Какого черта ты выглядишь таким сексуальным? Я тебя всегда считала бесполым холостяком Скоттом, как только твоя нога ступила в Нью-Йорк.

— Скотт умер.

Мартини разлилось. Она повернулась, чтобы посмотреть на меня, и мы смотрели друг на друга, но она не спросила, что я имел в виду.

Я подошел к аквариуму, где красные рыбки охотились друг за другом, исполняя странный ритуал ухаживания, но когда я повернулся, чтобы посмотреть на нее снова, все что она сказала, было:

— Это утверждение не имеет никакого отношения к действительности. Это все слова.

— Но что есть действительность? — спросил я, не колеблясь ни секунды. — По-видимому, мы проделали полный круг и вернулись к Уильяму Оккаму. Он верил, что единственной реальностью является индивидуум. Он верил, что все остальное существует лишь в его воображении. Он полагал... — Я оказался вдруг сзади нее около буфета с напитками, — он верил во власть воли.

— Сила воли, — сказала она, — да.

Ее светлые глаза блестели от сильного волнения, которое она не могла контролировать, и внезапно я почувствовал, что оно передалось и мне, словно между нами пробежал электрический заряд.

— Как так можно! — внезапно воскликнула она. — Сначала сбежать от меня, а потом требовать, чтобы я...

— Мы все совершаем ошибки.

— Конечно, совершаем — и я сейчас как раз собираюсь совершить величайшую ошибку в своей жизни, ты... ты... ты...

Ей не хватило слов. Она задохнулась от гнева.

— ...сукин сын! — наконец прокричала она сквозь слезы, когда я взял ее в свои объятья, и тогда она притянула мое лицо к своему и жадно поцеловала меня в губы.

ГЛАВА ПЯТАЯ

— Ма! — услышал я звонкий бодрый дискант где-то вдалеке и резкий звук электродрели.

Сначала я подумал, что это прибежал мой брат Тони. Я мог его ясно видеть: шестилетний мальчишка с кудрявыми волосами, как у нашего отца, и голубыми глазами, и понял, что он как всегда задумал какую-то шалость; он вечно таскал мои игрушки и ломал их, все время вертелся у меня под ногами и попадался на моем пути. Для воспитанного ребенка девяти лет такой неуемный младший брат — тяжелое испытание.

— Ма! — снова раздался бодрый дискант, и я понял, что что-то не так, потому что моя мать всегда настаивала, чтобы ее звали «мама». Звук электродрели раздался снова, и внезапно я понял, что это не дрель, а дверной звонок; в тот же момент я полностью проснулся и увидел, что я сижу на кровати в Викиной квартире, а сама Вики поспешно натягивает на себя халат.

— Что за черт?..