Читаем Грехи отцов Том 1 полностью

— Ах, ты, таинственная англосаксонка! — воскликнул он, смеясь вместе со мной и переплетая свои пальцы с моими. — Ты готова покорить весь мир во имя своего так называемого хорошего воспитания и хорошего вкуса! Ну, я предпочитаю откровенно признать нелепость общества и даже высмеивать его, если пожелаю. Если не перестать думать о бессмысленном устройстве Вселенной, то можно мигом сойти с ума, так что время от времени лучше смеяться, это излечивает, это ослабляет боль... Теперь, пожалуйста, расскажи мне о своей прежней жизни. У меня есть подозрение, что, несмотря на наши различия, она похожа на мою.

Мы встречались по четвергам, всегда в одно и то же время, не более чем на час. Я рассказала Корнелиусу, что вошла в правление нового благотворительного общества, и он радовался, что я заинтересовалась делом и нашла себе занятие.

Во время наших свиданий Джейк никогда не предлагал перейти в спальню. Мы целовались впопыхах при встрече и тепло при расставании, но между нами не было физической близости. Однако близость, на самом деле существовавшая, стала для меня очень важной. Мы сидели, выпивая его любимое виски, и пока я рассказывала, я разглядывала его пальцы, державшие бокал, его профиль, когда он поднимал бокал к губам. Изгиб его тонких губ становился мне знакомым, а также его высокий лоб, тонкий нос и твердая линия подбородка, и по мере того как дни укорачивались и я видела его только при искусственном свете, я заметила, что его прямые редкие волосы имели нежный золотой оттенок.

На наши свидания он каждый раз приносил какую-нибудь новую необычную еду. После пастрамы, которую я не могла есть, были бублики с копченой лососиной и мягким сыром, затем картофельные оладьи, которые мне показались очень вкусными. И только когда я принесла с собой немного икры и он отказался ее есть, я поняла, что ему нравилась еда, которую он не ел дома. Кухня в особняке на Пятой авеню была слишком роскошной, чтобы признать существование бубликов и пастрамы.

На самом деле мы с Джейком ели очень мало. У меня развился вкус к виски, хотя дома я осмотрительно продолжала пить херес на тот случай, чтобы Корнелиус не поинтересовался, где я приобрела новые привычки. Я больше, чем обычно, курила, но никогда не испытывала чувства вины, потому что Джейк был заядлым курильщиком, он закуривал одну сигарету от другой. Иногда мне казалось, что он курит так много из-за напряжения, которое испытывает, слушая меня, а иногда я думала, что он курит так много, чтобы притупить сексуальное желание, но точно не знала. Вместо этого я продолжала рассказывать. Я рассказала о моем одиноком детстве с мачехой, которая не любила меня, и отцом, который был поглощен работой, а Джейк курил и слушал, но оставался загадкой. Я рассказывала о пансионах, ужасных летних каникулах, когда меня ссылали в Европу со свитой гувернанток, и Джейк кивал головой и сочувствовал мне, но был непроницаем. Я рассказала ему, как вышла замуж за Ральфа, чтобы уйти из дому, я пыталась описать, как я осознавала себя какой-то особенной, когда рожала своих сыновей, я подробно изложила всю несчастную историю моего первого окончившегося крахом замужества, а Джейк слушал и поощрял меня говорить дальше, хотя я не знала, с какой целью.

И я говорила. Я продолжала рассказывать этому постороннему человеку, который становился все ближе мне, и вот однажды, в середине нашего шестого свидания, мы неожиданно поменялись ролями, и он начал рассказывать мне о своей жизни.

— Конечно, я всегда знал, что мы не такие, как все, — сказал Джейк. — Я всегда знал, что мы особенные. Когда я был маленьким мальчиком, я считал нас королями, сливками старого Нью-Йорка. Мой отец был подобен Богу. Все кланялись нам и считали за честь познакомиться.

Вокруг нас вращалась толпа бедных родственников, что утверждало меня в моей детской уверенности, что мы были центром Вселенной. Тебе трудно представить, как я был отгорожен от внешнего мира, но, возможно, тебе не так трудно представить, какой удар я испытал, когда, наконец, вышел в свет и натолкнулся на предубеждение. Никто не подготовил меня к этому. Мой отец немного поговорил со мной, когда возымел еретическую идею, что я должен поступить в Гротон, но, поскольку я никогда не отходил от дома дальше ворот, у меня не было возможности общаться с мальчиками из другого слоя общества. Администрация в Гротоне очень вежливо поставила моего отца на место, сказав, что не думает, что Гротон является абсолютно подходящей для меня школой, где я буду счастлив.

— Сначала я не мог поверить, что меня отвергли. Потом почувствовал себя больно задетым, но, наконец, я понял, что единственная вещь, которую следует сделать, это стать беззаботным и на все говорить в ответ «ну и что?». Иногда я думаю, что именно с тех пор я стал беззаботным и постоянно говорил «ну и что?».

— Боже, как я сочувствую тебе.