Читаем Грехи отцов. Том 1 полностью

Вики бросилась ему в объятия и уткнулась в его грудь. Оркестр Глена Миллера продолжал играть «Серенаду солнечной долины».

— Папочка, прости меня, я не хотела тебя обидеть, о, папа, я тоже тебя люблю...

Алисия подошла к зеркалу и принялась изучать одну из своих бриллиантовых сережек. Она встретилась в зеркале с моим взглядом, но моментально отвела глаза. Пригладив свои темные волосы, она поправила обручальное кольцо с бриллиантом.

— Милая моя, мы все уладим, я клянусь тебе. Только скажи, чего ты хочешь, и я все устрою...

— Корнелиус.

Он повернулся к жене:

— Что?

— Ничего... Может быть, если Вики чувствует себя лучше, мы сейчас же поедем домой? Я думаю, мы злоупотребляем гостеприимством Сэма.

— Папа, — сказала Вики, не обращая внимания на свою мачеху, — я хочу ненадолго поехать в Европу.

— Все, что ты хочешь, дорогая. Европа? Я сам тебя туда отвезу, как только немного освобожусь.

— Нет, нет, я вовсе не это имела в виду! Дорогой папочка, я знаю, как ты ненавидишь Европу, и я не собиралась тащить тебя туда. Я хочу поехать с дядей Сэмом.

Корнелиус и Алисия повернулись, чтобы посмотреть на меня. Я прочистил горло и издал извиняющийся смешок, но прежде чем я смог откреститься от этого предложения, Алисия резко произнесла:

— Не будь смешной, дорогая. Сэм — занятой человек. У него нет времени сопровождать тебя по Европе. Если твой папа думает, что он может разрешить тебе еще одну поездку в Европу, я попрошу тетю Эмили сопровождать тебя. Если Сэм позволит мне воспользоваться его телефоном, я прямо сейчас позвоню в Веллетрию. Корнелиус, может, вы с Вики подождете в машине, пока я позвоню?

— Конечно, — Корнелиус послушно повернулся к дочери и взял ее руки в свои. — Пошли, солнце мое, мы все уладим, я обещаю.

Вики через плечо посмотрела на меня, и, когда я улыбнулся ей ободряюще, она улыбнулась в ответ.

— Спасибо, что выслушал, дядя Сэм, — сказала она, прежде чем позволила увести себя из комнаты. Последние ее слова, которые я услышал перед тем, как захлопнулась дверь, были: «Папочка, пожалуйста, позволь мне ходить в колледж и изучать философию!»

В молчании, которое последовало за их уходом, Алисия и я устало смотрели друг на друга.

— Боже мой, — сказала она, — дай мне выпить, пожалуйста, Сэм! Лучше всего херес, но двойной.

Я пробормотал что-то сочувственное и отправился за «Тио Пепе».

— Я убеждена, что ей не следует ехать в Европу, но раз уж Корнелиус обещал ей солнце, луну и звезды с неба, мне ничего не останется, как согласиться с этой мыслью. Лично я категорически против, чтобы она куда-либо уезжала из дому. Она должна научиться прочно стоять на ногах и сама справляться со своими ошибками, а иначе она всегда будет неразумной маленькой девочкой.

Я налил херес в бокал:

— Лед?

— Пожалуйста. Я не доверяю этой европейской причуде пить все тепловатым. Кстати о Европе, почему она снова рвется туда? И почему она продолжает настаивать на своей нелепой идее заняться философией? Она ведь знает, что Корнелиус считает это безумием, — почему бы ей не выбрать специальность, которая ему бы понравилась? И все равно, я не вижу смысла в том, чтобы девушка училась в колледже, особенно такая, как Вики, которая действительно предназначена стать женой и матерью. Мне это представляется напрасной тратой времени.

Я уклончиво сказал:

— Может быть, какой-нибудь пансион в Европе больше бы подошел?

Алисия вздрогнула, как будто не могла перенести мысль о Европе или о пансионе.

— Возможно, — только и смогла она промолвить, — но, по крайней мере, это может быть лишь временным решением проблемы будущего Вики. — Держа бокал в руке, она подошла к телефону. — Лучше я позвоню Эмили. Извини, что я звоню по твоему телефону, Сэм, но мне надо поговорить с ней так, чтобы Корнелиус не подслушал по одной из отводных трубок... Алло? Телефонистка? Я хочу говорить с Веллетрией, Огайо, лично с миссис Салливен. Благодарю. — Она сказала номер телефона, а затем села и принялась с удовольствием потягивать херес, подобно кошке, пробующей сметану из чужой миски. Ее миндалевидные зеленые глаза подчеркивали сходство с кошкой. Хотя ей было тридцать девять лет, ее безупречно гладкая бледная кожа придавала ей моложавый вид, а ее стройная фигура вызывала в памяти фотографии на страницах, посвященных моде, в «Нью-Йорк таймс».