Читаем Грех (сборник) полностью

Сержант лежал на траве.

Всё тело томилось и ныло от неизбывного ощущения, что в этом лесу водятся другие человеческие звери и они могут прийти сюда.

Но прятаться было негде.

И думать не о чем.

Потому что любая мысль приводила к тому, что сегодня могут убить…

Как всё-таки это… глупо. Оказалось, что только так всё и выглядит – глупо: когда подступило к самой глотке.

Сержант вспомнил, как он позвонил матери, приехав сюда. Мать даже не знала, что он здесь: он ей не сказал, уезжая, обманул. И тут услышал её голос в трубке:

– Я убью тебя, сынок, что ж ты делаешь! – сказала мать.

Сержант даже улыбнулся тогда: настолько нелепо, настолько беззлобно и оттого ещё более жалостно прозвучали эти слова её.

Мать и сама испугалась своего «убью»: такого привычного дома, произносимого часто в сердцах, когда в детстве он ломал что-то, бедокурил как-то. А теперь это слово приобрело иной смысл, жуткий для матери.

– Не убью, не убий, не убейте! – такое ей хотелось, наверное, прокричать в трубку.

Но не было тогда для крика причин: на второй день после приезда отряда у них была первая и последняя нормальная перестрелка с той стороной. Какие-то твари минут десять с трёх позиций обстреливали блокпост, выпустили по два магазина и уползли в свои горы.

И всё… До сегодняшнего дня ничего серьёзного не случалось, мать.

«Думаешь всё-таки о матери», – поймал себя Сержант.

«Не думаю, не думаю, не помню никого, самых близких и самых родных не помню», – отмахнулся от себя же, понимая, что если вспомнит другую свою, разлитую в миру кровь по двум розовым, маленьким, пацанячьим, цыплячьим телам, то сразу сойдёт с ума.

«Хочу не помнить, хочу не страдать, хочу есть камни, крутить в жгуты глупые нервы, и чтоб не снилось ничего. Чтобы снились камни, звери, первобытное…»

«До Христа – то, что было до Христа: вот что нужно. Когда не было жалости и страха. И любви не было. И не было унижения…»

Сержант искал, на что опереться, и не мог: всё было слабым и тащило за собой умереть, всё было полно душою, теплом и такой нежностью, что невыносима для бытия.

Откуда-то выплыло призываемое всем существом мрачное лицо, оно было строго, ясно и чуждо всему, что кровоточило внутри. Сержант чувствовал своей лобной костью этот нечеловеческий, крепящий душу взгляд…

Он вздрогнул и понял, что заснул на секунду. Быть может, даже меньше, чем на секунду. И был у него сон.

Присел, всмотрелся в полутемь.

– Ты чего увидел? – спросил Самара.

– Сталина, – ответил Сержант хрипло, думая о своём.

– Сержант! – окликнул Самара.

– А.

– Ты что?