Читаем Гребень волны полностью

– Пазур? Один из миллионов стихийных радетелей за человеческий род. Он не писал книг, не произносил горячих проповедей. Он тот, кто действует. Прямо, умело и честно в рамках своих убеждений. Достигая при этом высочайшего накала фанатизма. Он взялся вывезти рациоген с Земли на базу «Антарес» и почти сумел это. То, что ему помешало, находится за пределами предсказуемости. Форс-мажор… Но он сражался до конца, расчетливо жертвуя второстепенными фигурами.

– На игру это походило и вправду очень сильно, – согласно кивнул Костя.

– Сначала он отдал третьего навигатора на пожирание экзометрии. Потом тебя – во власть рациогена. Последним отдал бы себя. Но ты совершил невозможное и спас корабль. И лишь астрарх все сгубил. Пазур сломался. Никому не дано безнаказанно глумиться над божественным началом в себе. Пазур попробовал поднять ношу не по плечу и надорвался. Галактики ему больше не видать.

– Это наказание?

– У нас нет нравственных прав наказывать человека за его убеждения. Пазур сам разрушил свою психику. Он жертва, а не преступник.

– Учитель, – сказал Кратов задумчиво. – Неужели вам никогда не было обидно за то, что человек оказался в пангалактической культуре на третьих ролях?

– Всему свое время, – сказал Большой Дитрих. – Рано или поздно, но прямыми дорогами, мы добредем до галактических высот. Будут еще и люди-тектоны, и люди-астрархи. Не через сто и даже не через тысячу лет… Мы как вид неплохо приспособлены для жизни на своей планете. Мы еще как-то годимся для обитания в других, не похожих на Землю, мирах. Но до Галактики мы не доросли.

Костя вспомнил гигантского серебристого паука, ткущего металлическую паутину среди звездной пустоты.

– Ничего, дорастем, – словно прочитав его мысли, сказал Гросс. – Сами! И человек вольется в пангалактическую культуру, как ручей в океан, и растворится там. Обидно ли ручью сгинуть в океане? Конечно, расовая исключительность тешит самомнение. Приятно сознавать себя ни на кого не похожим, хотя бы внешне. Одеваться иначе, говорить на непонятном для прочих языке. И бороться за свою непохожесть, тешить ее и лелеять. Даже в ущерб собственным детям. «Пусть я буду сидеть в дерьме, но и дети мои будут сидеть в моем дерьме, потому что это НАШЕ дерьмо. Лучшее дерьмо во всем Млечном Пути, и запах его тешит мое обоняние пуще всяких чужих фимиамов!..» Ложь, самообман. Глупец ищет, в чем отличие, умный – в чем единство. А роднит нас общее поле Разума – ноокосм. Поэтому человечество существует и действует на благо пангалактической культуры, строит ее в меру сил. И неизбежно – неизбежно! – станет ее частью!

Последние слова старец почти выкрикнул, воздев к синим небесам иссохшую длань. Глаза его сверкали. В своих белых одеяниях он походил на древнего пророка, срывающего завесы с грядущего. «Он тоже фанатик, – вдруг подумал Костя. – Неужели дорогу цивилизации прокладывают одни фанатики?!»

Большой Дитрих закашлялся, съежился в комок. Стащил с головы панаму, обнажая затянутую в пергамент ветхой кожи лысину, спрятал лицо. Теперь он уже не выглядел пророком. Костя метнулся было к террасе – принести воды, но Гросс остановил его жестом.

– Я стар, как мумия фараона, – прохрипел он задавленно. – Мне скоро двести лет. И я, наверное, не перевалю на третий круг. Да и сил уже нет… А ты – лови его.

– Что я должен ловить?!

– Рациоген… Он всплывет еще, я знаю. Гони его как бешеного пса, не подпускай к людям…

– Почему я? – спросил Кратов, растерявшись. – Кто я такой?

– Ты познал его и остался человеком. Он тебя уже ничем не купит. А еще потому, что из всех вас только ты один вернешься в Галактику.

12.

Костя просидел на морском берегу дотемна. Он облюбовал для себя опрокинутую лодку с прогнившим дном, что лежала здесь, забытая хозяином, вросшая в песок.

Пляж понемногу опустел. Из парка неслись отрывистые звуки музыки и размеренный, как сердцебиение, ритм тамтамов. Сквозь частокол пальмовых стволов пробивались нервные цветные сполохи, а иногда над кронами возносились причудливые сияющие фантомы. Низкие звезды гляделись в зеркало моря. Что они там видели? Быть может, гадали на судьбу?..

– Эй, звездоход! – окликнули Кратова из темноты. Голос был явно знакомый. – Идем с нами плясать!

– Какой из меня плясун, – усмехнулся Костя.

«Стаса бы сюда, – подумал он. – Уж тот бы не упустил своего… Старик сказал, что я один вернусь в Галактику. Рашида, Пазур – с ними ясно. Но что стряслось со Стасом?.. Так можно сойти с ума. Зациклиться на одном и том же, навечно застрять во взбесившейся карусели.

Низко, почти задевая бликовавшие гребешки прибоя, гигантским нетопырем пролетел гравитр и с шорохом опустился неподалеку. Кабина его была не освещена. Костя безразлично проводил машину взглядом и снова уставился на подбегавшие к самым его ногам пенистые языки.