Читаем Гребень волны полностью

– Лечат. От всего лечат – и от любви, и от ненависти. Память, эмоции – все поддается регулированию. Можно слегка приглушить. Можно стереть напрочь. По желанию, разумеется.

До меня вдруг доходит, куда же клонил этот гном.

– Я не хочу!

– Мы же с тобой обсудили альтернативу, – удивляется он. – Либо лететь в Галактику, жить полнокровно и полезно, либо киснуть дома в окружении пустых грез.

– Наверное, со своими грезами я бы мог управиться и сам.

– Видели уже, как ты мог…

Мы упираемся в глухую стену, кое-где поросшую седым от старости мхом.

– Харон, друг мой, – нежным голоском взывает в пространство Стеллан. – Дома ли вы? – Он косит на меня лукавым глазом и негромко добавляет: – Конечно, дома, где же ему быть, он отсюда ни ногой.

„Как Шилохвост“, – неожиданно вспоминаю я, и снова накатывает волна приутихшей было тоски.

Вместо ответа часть древней каменной кладки колеблется, словно отражение в воде, и растворяется, открывая темную щель, ничем не напоминающую вход в цивилизованное жилище. Однако Стеллан, ни на миг не выпуская моего рукава, ныряет туда первым. И я, вынужденно пригибаясь, следую за ним.

Мы попадаем внутрь слабо освещенного и потому лишенного каких-либо реальных очертаний помещения. Единственный источник света – вытянутое, как наконечник стрелы, узкое окошко с цветным витражом. Витраж изображает змееголового и змееязыкого дракона.

– Харон, – умильно окликает Стеллан, озираясь, – не затруднит ли вас возжечь лампады?

И снова молчание в ответ. Но на стенах оживают розовые теплые огни. Бесформенное, безобъемное помещение оборачивается довольно тесной комнатушкой с несуразно высоким потолком. И без намека на уют. На полу небрежно валяется белая в черных пятнах шкура, очень старая, вытоптанная и явно неестественного происхождения. Под окном стоит громоздкий, во весь простенок, стол на ножках в виде беснующихся демонов. К нему придвинуто дубовое кресло, черное от старости, с твердой высокой спинкой. По столу небрежно разбросаны свитки пергамента и тщательно заточенные гусиные перья. В углу, в нише, устроено низкое и на вид очень жесткое ложе, на котором, вольготно разметав конечности, пребывает хозяин кельи.

– Это Харон, – говорит Стеллан, и мне кажется, что он немного робеет. – Очень хороший психомедик. Но очень ленивый. Как в нем сочетаются эти два качества, уму непостижимо. Харон, это… э-э…

Стеллан умолкает, потому что не знает моего имени. Наступает бесконечная и тягостная пауза. Говорить больше не о чем. Голова Харона приподнята над ложем, она похожа на череп мумии, в котором тускло светятся два больших желтых глаза. Наверное, хозяин – ровесник своему жилищу. Лежит здесь со времен чернокнижия и инквизиции, повидал всякого выше крыши, разговаривать ему надоело, да и сами люди, что вертятся вокруг да около, опостылели до смерти, которая никак не может протиснуться со своей косой в узкую щель прохода…

Совершенно неожиданно меня разбирает жуть, и я резко высвобождаю руку из Стеллановых клещей.

– Все! – объявляю я почти истерическим тоном. – Хватит! Затащили меня в этот склеп… Оставьте вы меня, ни о чем я вас не просил и просить не стану!

В желтом взгляде Харона мне мерещится сочувствие. Из плена этих глаз я никак не могу вырваться, потому что это не железные пальчики Стеллана. Это кое-что покрепче.

Зато Стеллан, обескураженный поначалу моим протестом, выходит из ступора и начинает орать.

– Склеп?! – орет он, наступая. – Да сам ты!.. Я провел с тобой от силы час, а устал так, будто знаю тебя всю жизнь! Не зря тебя бросила та девушка, умница. Ох, и зануда же ты! Воображаю, как ты донимал ее побасенками о своем великом предназначении, как расхваливал себя и свое дело. И требовал, требовал от нее доказательств любви. Не крути носом, это на тебе написано, как „мене, текел, упарсин“! Ты же эгоист, все вы эгоисты – и в любви, и в дружбе, и в работе! Целое поколение чувственных себялюбцев! Мы с ног сбились, выволакивая вас из-под колес грузовозов, из океанских впадин, из бездонных колодцев, нам ваши суицидальные мании вот где стоят! Что толку, что ты вымахал под два метра и зарос дурными мускулами? Все это ложь, камуфляж, улиточья раковина, если ты от первого тычка бросился в объятия к костлявой. Тряпка, кукла… Полюбуйтесь, Харон, и этот козерог намерен осчастливить своим визитом вечную Галактику! И такие, как он, представляют нашу великую цивилизацию в Галактическом Братстве, штурмуют иные миры, от нашего с вами имени вступают в переговоры с другими разумными существами!

– Все не так! – Я сознаю, что каждое второе слово его – правда, но во мне говорит отчаяние. Еще чуть-чуть, и я разрыдаюсь, как ребенок. – Я вовсе и не думал… я только хотел испытать себя… напугать посильнее…

Харон переводит свой магический взор на Стеллана, и с тем творится непонятное. Разбушевавшийся гном в единый миг стушевывается. Поток обвинений из его уст иссякает, как по мановению волшебной палочки, а сам он густо краснеет и делается кроток. Что там между ними происходит, какой информационный обмен через взгляды, я не знаю. Мне и не до того.