Она была колхозная, ехала в Москву в расчёте найти там работу. Узнав, кто эти три девицы, сразу стала ругаться, что в совхозе твёрдая ставка, а у них, колхозников, трудодни. Те в долгу не остались и насыпали ей тучу фактов, из которых следовало, что в колхозах жизнь – малина, а как раз они у себя в совхозе мучаются. Потом Тоня проговорилась, что едут в Ряжск поступать в техникум при тамошнем дорожно-механическом комбинате. Зина вообще взбесилась:

– Оне ишшо ругають ентот свой совхоз! – возмущалась она. – А их учиться послали! Задаром! А я таки жизню сама соби буду устраивать?

Речь её изобиловала «неправильностями» вроде «евойный», «еёный» или «ентот», или «дотудава», с аканиями и гэканиями. Молодые студентки из Телелюя говорили ничуть не лучше. Лавра это не очень заботило: тут изъяснялись так всегда, начиная от вятичей, и этот говор сохранился у простолюдинов даже после Пушкина. Он привык.

Когда доехали до Ряжска, Тоня с подружками сошли. Лавр их проводил, потом прогулялся по перрону и купил пирожков. Зашёл в кассу и взял Зине билет до Москвы, после чего вернулся в вагон и переключил на неё всё своё внимание. Она была довольно миленькая, обладала здравым умом и решительность, и уже всё распланировала.

– Устроюся я на работу, лучше при лошадях, грузы возить, – говорила она. – При какой-нить стройке. Говорят, в Москве много строят. И ещё там есть общежитие.

– Лошадей нет на стройках, – объяснил ей Лавр. – Там грузовики теперь.

– Ой, у нас в колхозе есть грузовик! Только с ним-то я управляться не умею…

– И так просто тебя не возьмут, – сказал Лавр. – Приезжая! Зачем ты им.

– У мене справка от председателя. Сговорюся про работу, получу пачпорт. В газете адрес видела, улица Покровка, дом 17. Там требуются. Институт какой-то строють.

– Это от моего дома наискось! Покажу… А как же председатель тебя отпустил?

– Ишшо бы ему не отпустить! Я буду деньги мамке высылать. У нас там денег нет. Я немножко взяла на первое время, и нет больше. Мы продукцию на трудодни получаем, и иди, продавай на рынке. И крутись весь год. Много ли выручишь. А эти, совхозные, ишшо врут, будто им плохо. Им продукцию-то продавать не надо. А нам как без денег? Топор два рубли, ведро цинкованное, ты представь, шесть с полтиной. Это ж нам надо пуд яблок продать. А в совхозах зарплатки-то рубликов по сто пятьдесят. А то и двести. Каждый месяц! Ишь, устроились! И едут важные, будто величальную свечу проглотили. «Учи-и-ться бу-у-дем»! Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты. Я тоже хочу хорошо жить!

Больше всего Лавра заинтересовало, что там, где её белгородский колхоз, протекает речка Муром.

– Муром? – переспросил он.

– Да! И село наше Муром. У нас все знают, что Илья-то Муромец из сказки от нас шёл, сначала на Чернигов, потом на Киев. От нас и идти-то, чего там идти. А в книжках врут, будто он издаля откуда-то пёрся. С севера. Ой, ой. А мы знаем…

Лавр довёз её на метро до Чистых прудов, провёл до строительной конторы на Покровке, записал ей свой телефон, и оставил. Девка пробивная, сама устроится!..

Первая неделя июня в их квартире и в библиотеке прошла в хлопотах, связанных с днём рождения Пушкина. Лавра впечатлило сие действо. Да-а, думал он: празднование дня рождения поэта в рамках столетия его гибели – это юбилей фантасмагорический.

Советский народ был всерьёз потрясён масштабами празднования. Цитаты из Пушкина украшали стены и заборы. Его декламировали по любому поводу и без повода – в театрах, конторах, трамваях и школах. Все школьницы знали назубок письмо Татьяны Онегину. Все школьники охотились за последними томами полного собрания сочинений, где были не только незаконченные произведения и черновики, но также эротические стишки гения. Бесконечные митинги трудящихся, сопровождавшиеся славословиями поэту, породили фразеологизм: «А работать кто будет? Пушкин?».

Для всего коллектива библиотеки это была сумасшедшая неделя! По окончании матушка с сотрудницами и Лавр вместе с ними допоздна наводили порядок, возвращая это учреждение культуры в обычный вид. А когда, наконец, попали домой, каждый из соседей – Ангелина с мамочкой, и дядя Ваня с женой, выказали им свою приязнь и сочувствие.

– Надо бы сохранить методички, – озабоченно сказала мама, заваривая чай. Она всё ещё думала о Пушкине.

– Зачем?

– Через два года – в 1939-м, исполнится сто сорок лет со дня рождения Александра Сергеевича! Пригодятся.

– Новые напечатают, – успокоил её Лавр. Он взял отпуск и размышлял, где провести ближайшие две недели.

Москва – Муром – Москва, лето 1937 года

Утром позвонила Зина.

– Масквич, – сказала она своим южным сельским говорком, и без околичностей сразу перешла к делу. – Дай сто рублей.

Лавр выбежал к телефону неодетым, со сна. Он зевнул, почесал голую ногу и утомлённо спросил:

– Что там у тебя случилось?

– Председатель, гад, выписал неправильную справку. Не написал, что отпускает для устройства на работу. Надо ехать в Муром.

– Ага, в Муром, – оживился Лавр.

– Я устроюсь, верну с получки.

– Так, так. В Муром, значит.

– Так дашь, или нет?