Читаем Гранд полностью

У себя дома она никогда бы на это не решилась. Слишком много там было призраков и следов ее прошлой жизни. Ей не хотелось, чтобы он сталкивался с этой смердящей, протухшей частью ее жизни, в которой он был совсем не виноват. Поэтому лучшим выбором для нее стала постель в гостинице. Тогда все в их отношениях напоминало кипящую кастрюлю, из-под крышки которой то и дело вырывается горячий пар. Она не была до конца уверена, что оба они чувствуют одно и то же. В гостиничные номера и постели не обязательно возвращаться. Можно отодвинуть их на самые задворки памяти и, в конце концов, действительно забыть о них. Гораздо проще выбросить из памяти те места, которые возникают в твоей жизни всего на несколько часов. «А дома, – думала она, – воспоминания не умирают гораздо дольше или даже остаются навсегда…»

Ожидание свободного столика затягивалось.

Убожка молча разглядывал зал и попеременно то поправлял свой пиджак, то грыз ногти, то развязывал и снова завязывал шнурки на кедах. Иногда он смотрел на Юстину собачьим взглядом. Он прижался к ней так близко, что их бедра соприкасались. Она чувствовала его беспокойство и тревогу. Взмахнув рукой, она подозвала официанта. Когда тот ставил перед ними два бокала с вином, в зал вошла молодая женщина и остановилась у бара. Длинные волнистые волосы спадали ей на плечи. Короткое красное платье ладно облегало стройную фигуру. Темно-серые замшевые сапоги с голенищем гармошкой до половины закрывали загорелые икры. Барменша улыбнулась, перегнулась через стойку бара и поцеловала вошедшую в щеку. Они начали разговаривать. Через минуту к ним подошел высокий длинноволосый мужчина в черном костюме и с густой черной бородой. Он встал перед женщиной в красном платье, поклонился, протянул ей букет белых роз и поцеловал ей руку, а она обняла цветы и прижала их к груди. Затем она что-то сказала мужчине, отломила один из цветков и вставила себе в волосы над ухом. Мужчина наклонился, поцеловал ее в ухо и кончиками пальцев дотронулся до цветка. Женщина повернула голову и скользнула взглядом по залу.

И тут Юстина ее узнала.

Это же Любовь! Та самая красноречивая, добродушная, прекрасная польско-русская горничная из Красноярска! Только совершенно изменившаяся.

Любовь заметила Юстину, буквально прижавшуюся к испуганному Убожке на гостиничном диванчике, кивнула ей, шепнула что-то по-русски длинноволосому мужчине и подошла к ним. Присела на край диванчика и спросила:

– Вы подарили Убожке те кеды? Это никак не задело его гордость и чувство собственного достоинства?

Юстина посмотрела на нее, расширив глаза и незаметно указывая на кеды Убожки. Любовь взглянула на его ноги, потом перевела взгляд на его лицо и охнула.

–  Боже мой, какая я дура! – воскликнула она. – Господин Мариан, извините. Я просто вас не узнала! Какая же я дурная дура! Какая же я дура… –повторяла она с раскаянием.

Она вернулась к бородатому мужчине, который с удивлением наблюдал за всей этой сценой. Когда они отошли, Убожка вдруг резко вскочил с диванчика, встал перед Юстиной и взволнованно заявил:

– А я вам говорил, барышня, что я себя потеряю! Даже Любовь вон от меня теперь отвернется. А ведь у нас дружба была. Может, больше такая благотворительная, чем настоящая, но у русских это все равно дружба. Вы вот быстренько уедете, как будто ничего и не было, а я тут с таким измененным собой останусь совсем один. Кеды эти сначала пропотеют, потом промокнут от дождя и снега и развалятся, а костюмчик этот летний можно будет зимой о промерзшую насквозь жопу разбить на кусочки! Вот изменили вы меня, барышня. Перелицевали. Вывернули наизнанку… и вдобавок я еще и ссать захотел на нервной почве! – неожиданно закончил он и поспешно выскочил из зала.

Официант проводил Юстину к столику, накрытому белой скатертью. В ожидании Убожки она стояла у окна с бокалом вина в руке, глядя на пляж за окном и сад перед отелем. По круглой площади с фонтанами бегали радостные дети. Некоторые из них, пользуясь тем, что взрослые отвлеклись, подбегали к фонтану очень близко и пробовали ловить струйки воды. Когда им это удавалось, они вопили от радости, бежали, мокрые, к родителям, то и дело поскальзываясь на мокрых, скользких мраморных плитках.