Эйнар не знал, как ему истолковать выражение «не тревожьтесь». Человек вроде Бурмейстера не бросает слов на ветер, и если еще можно рассчитывать хоть на какое-то подобие справедливости, то не исключено, что на него можно положиться… Придется набраться терпения. Только это он и сможет сказать завтра своим людям. В Рьюкан Детлеф Бурмейстер вернулся с опозданием всего на один день. Сидя в поезде, он на обратном пути постоянно видел перед собой лицо отца, который за три дня его пребывания дома состарился на глазах. Теперь главная задача — продать лежащий в портфеле документ как можно дороже. Подтверждение того факта, что комендант не причастен к смерти Эрлинга Лунде, не представлялось ему больше равноценным эквивалентом этого документа. Самых крайних мер он, положим, с помощью этого документа избежит, но не больше. Это по его упущению служба безопасности взяла ложный след, именно он выдумал историю об английском агенте Лунде. И полностью чист он останется лишь при условии, что эту версию и впредь будут принимать за чистую монету.

В Рьюкане Бурмейстер первым делом вызвал комиссара. Кайзер появился в его кабинете с кислой миной на лице. Он почему-то был уверен, что наследник дома «Бурмейстер» явился либо с пустыми руками, либо с незначительной суммой. Комендант показал документ, и жадный взгляд Кайзера многое ему объяснил. Это его воодушевило.

— Слишком хорошая бумага при сомнительных обстоятельствах дела, — проговорил он в нос.

— Сомнительных обстоятельствах?.. — с угрозой в голосе переспросил комендант.

— По моим данным, пока не установлено, как долго труп находился в воде.

— А что вы требуете от нашего коновала? Судмедэксперты определят это точно.

— В том-то и вопрос. А вдруг труп пролежал там годы? Иногда вода служит консервантом.

— Лунде застрелили тринадцать месяцев назад, господин обер-лейтенант.

— Агент английской спецслужбы Эрлинг Лунде тринадцать месяцев назад бесследно исчез, — ответил Бурмейстер, взял документ и сунул в ящик письменного стола.

Кайзер понял. Либо сто тысяч марок, либо иллюзорная слава человека, обнаружившего служебную ошибку. Фелис, чего доброго, не придаст его отчету подобающего значения, а если и да, скажет только: «Повезло этому Кайзеру…» Ни благодарности, ни награды, ничегошеньки… А о Книппинге они с запоздалым сожалением скажут: «Не такой уж он был дурак, как мы думали…» Какой от этого Книппингу прок? Зато Кайзер получит сто тысяч марок. То есть… может их получить.

— Проведем еще один осмотр трупа и посмотрим, что скажет Бадштюбнер, — мрачно проговорил он и вышел из кабинета.

На другой день он снова предстал перед Бурмейстером.

— Бадштюбнер считает, что минимум год, максимум — три.

— Тогда сойдемся на двух, — сказал Бурмейстер, доставая документ из ящика.

— А как нам быть с арестованными? — спросил Кайзер.

— Отпустим, ибо подозрения не подтвердились.

— Нет, — ответил Кайзер. — Дайте и мне кое-чем полакомиться. Бургомистра мы отпустим, а второго отправим в концлагерь Грини — за ту историю с девчонкой.

— Согласен. Когда оформите ваши документы, мы обменяемся.

Десять минут спустя Кайзер вернулся и положил на стол несколько формуляров. Бурмейстер передал ему подписанный отцом документ, достал из шкафа бутылку и наполнил чайные стаканы почти до половины:

— За торговый дом «Карл Фридрих Христиан Бурмейстер и К°»!

В глазах Эйнара Паульссона Детлеф Бурмейстер был человеком порядочным и справедливым. Доказательств тому множество, и главное из них — борьба за брата, за Йенса. Если ему не удалось с таким же успехом вызволить и Арне Бё, это ни в коей мере не его вина. Эйнар считал, что брат несправедлив и мелочен, затаив на коменданта обиду за то, что он уволил его с поста бургомистра. Йенс говорил: «Я никаких преступлений не совершал, а меня арестовали. Я выполнял свой долг, а меня прогнали. Где же тут справедливость?» Как будто в жизни действительно все так просто.

32

В декабре установка высокой концентрации была окончательно смонтирована, а плотный облачный ковер словно намертво накрыл Хардангскую Видду. Группа, засевшая высоко в горах, размалывалась жерновами голода. Нечеловеческие усилия требовались для того, чтобы раздобыть хоть немного дров. Двадцатичасовые ночи проходили в абсолютной темноте — кончились свечи. Они варили березовую кору с костями и сухожилиями последнего убитого оленя, и бог знает какие блюда грезились им в эти бесконечные, изматывающие вынужденным бездельем и всеобщей апатией дни и ночи. Они знали, что в нескольких часах лета отсюда уложены в специальные контейнеры самые вкусные и питательные продукты, которые предназначены для них, и что их друзья мучаются и страдают, будучи не в состоянии сбросить им эту спасительную «малость».

На рождество Харальд Хаммерен положил на стол последний кусок «пеммикана».