Читаем Грань тьмы полностью

У доктора Нентвига появилась блестящая идея. Недалек уже тот день, когда будет наполнена новая установка высокой концентрации. Затем последует долгий прогон каскадов. На это потребуется не меньше года. И этот срок практически невозможно сократить, если только не заполнять установку H₂O, а запустить сразу D₂O.

Нентвиг пошел к Хартману. Ничего нового тот от него не услышал.

Но поразмыслить было над чем. Тяжелую воду можно получить только из Германии. И то количество тяжелой воды, которым будет заполнен последний каскад установки, не сможет быть использовано ни в одном из немецких урановых котлов. Тем самым идея Нентвига, пусть и на время, уменьшит стратегические запасы рейха. Зато если Гитлеру удастся стабилизировать Восточный фронт, в будущем году в его руках окажется очень много D₂O. Будет ли продолжаться наступление русских? Вот в чем вопрос?

Да, русские идут вперед! Инициатива в их руках. Под Курском все решилось — после Курска фюреру не оправдаться.

— Ваше предложение необходимо обсудить, доктор Нентвиг, — благожелательно проговорил профессор Хартман.

По опыту он знал, что подобное обсуждение в Берлине займет несколько недель, если не месяцев. Время! Кто-то его обретет, а кто-то безвозвратно утеряет. Никто не может ему помешать отправить письмо с предложением Нентвига на рассмотрение высоких берлинских инстанций.

В эту минуту Гвидо Хартман был очень рад, что остался на посту, на который попал благодаря доверию нацистов. Все его страхи и сомнения, унижения, испытанные им, омерзительная тошнотворная игра в прятки — все это обрело смысл и принесло пользу. Кто знает, может быть, впоследствии ему и не удастся неопровержимо доказать цель и логику своего поведения — что из того, перед самим собой он чист, себе он не изменил и фашистам не помогал.

Подстегиваемый желанием действовать без промедлений, Хартман отпустил доктора Нентвига и направился в цех монтируемой установки. Дружески поприветствовал Алоиза Хартштейнера, похвалил его за аккуратную работу.

Личность профессора уже долгое время занимала Хартштейнера. Профессор никогда не забывал поблагодарить его за «классную, чисто немецкую работу», и это, если угодно, можно было понять как прямую поддержку саботажа. Хартштейнер был достаточно опытным человеком, чтобы понимать: любая очевидная промашка с его стороны может стоить головы. Нацисты расправлялись с людьми и за куда менее серьезные прегрешения, а то и совсем без них. Пойдет ли на рискованное дело видный ученый, человек с солидным положением в обществе? Можно ли вообще предположить, хотя бы с некоторой степенью вероятности, что Хартман — противник режима?

— Нам придется поторопиться, а то на фронте не все цветет и пахнет, — проговорил Хартштейнер с едва уловимой иронией.

Хартман понял, на что намекает шеф-монтажник, и сказал:

— За положение на фронтах отвечают генералы. Как бы они ни делали свое дело, мы в любом случае будем делать свое основательно.

Хартштейнер воспринял слова профессора в подобающем смысле. Он хотел было уже откровенно повести разговор в этом опасном направлении, как на участке установки появился господин Кайзер, который был здесь отнюдь не редким гостем. Кайзер вел себя как всегда шумно и запанибрата. Вежливо поклонившись «старому знакомому» Хартману, он игриво толкнул в бок шефа монтажников.

— Ну как, дружище, дело движется?

Хартштейнер пробормотал под нос что-то неразборчивое. Гестаповец сразу почувствовал его недовольство и вскипел:

— Каждый из нас должен из шкуры вылезть, а своего добиться. Все без исключений, понятно, фольксгеноссе Хартштейнер?! Предстоит тотальная война! И мы всем пожертвуем, чтобы отразить большевистскую угрозу! И тот, кто нас понимает, бурчать не станет.

Хартман слушал его со все возрастающим удивлением и хотел было уже возразить: «Вы ошибаетесь, господин комиссар, никто здесь не бурчит», — когда услышал голос монтажника:

— Меня поучать незачем и вынюхивать тут тоже нечего.

Хартштейнер выбрал эти слова с умыслом. Он вовсе не собирался вызывать на себя огонь со стороны гестаповца. То, о чем он хотел сказать — сказать именно профессору Хартману, — имело другой смысл. «Пойми меня правильно, профессор, — хотел сказать он, — с этим субъектом, с этим гестаповским боровом, у меня нет и не может быть ничего общего». Гвидо Хартман отлично его понял, но воспринял эти слова иначе, чем ожидал монтажник. «Остолоп он, бедовая головушка; владеть собой не умеет и вряд ли научится. Войти с ним в тайный сговор — все равно что добровольно сунуть голову в гестаповскую петлю. Возможно, он человек смелый, но недалекий. А в этой борьбе безрассудное мужество — самоубийство».

Первым побуждением гестаповца было устроить монтажнику порядочную взбучку. Но он передумал. Видно, совесть у того чиста, как стеклышко, если он позволяет себе отвечать так непочтительно.

— Ну, если вы чем-то недовольны, срывайте зло на своих болтиках-гаечках, — сказал он как бы шутя, но скрыть таящуюся за этим угрозу ему не совсем удалось.