Следующий день был самым тяжелым: Анечке наконец-то открыли правду — Константин Иванович умер в тюремной больнице — ночью, через несколько часов после того, как уехала дочь. И душа его, отлетая, может быть, встретилась с Аней, лежащей без сознания, со слабым пульсом и дыханием. Может быть, тогда он и рассказал ей то, что она не знала, да и он сам знать не мог: про приют возле Покровской больницы, про девушек, уехавших в пролетке, про мальчика, бьющего ладошками в толстое стекло окна. Докричись он тогда, жизнь сложилась бы иначе — не только у него одного. Но голос его был слаб, он только плакал, и все случилось, как случилось. Его закрутил поток крови и лжи, чтобы, умывшись всем этим, он явился миру уже иным — благородным и честным вором, о котором до сих пор рассказывают легенды, как генерал НКВД стрелял в него восемь раз, а потом выстрелил в себя; как бросили карабины каратели и строем пошли сдаваться властям, напевая песню про старого вора Шарманщика. И про то рассказывают, как охрана палаты, где он умирал через много лет, вошла утром и увидела пустую постель. А на окнах нетронутые решетки, и дверь была на висячем замке, и двое автоматчиков ее спинами подпирали. Но все это — легенды, а самой последней сказкой стала жизнь его сына — последнего честного вора, которого похоронили на русском кладбище в Ницце рядом с могилой его деда — князя Ивана Александровича Барятинского. Два надгробия рядом с одним и тем же лицом, только один был князем, второй — вором, и сразу не скажешь, кто из них кто — уж больно похожи: дед и внук.

Глава вторая

Из Цюриха прибыл Попель. Он осмотрел переломанный нос молодой графини, потом изучал ее фотографии.

— Мадемуазель, — произнес он с диким немецким акцентом, — Фи хотет имет сфой люстиге назе — веселый нос, как в прежний фремена, или Фам надо идеален форм?

— Как Вам удобнее, — махнула рукой Анна.

— Тогда я буду делат кляйне вундербар — чудо: немного убират крылья — зовсем нихт филе. Потом перегородка, кончик унд зо вайтер унд зо форт. Энтшульдиген Зи мих битте, но Фи имел кляйне шене картофельн, а после майне операцион не будет маленькой красивой картошечка, а самый прекрасный назе ин дер вельт. А очень важный момент — никаких шрамов, Фи зельбст унд Ваша папа унд мама будут думат, что так было всегда. Ферштеен?

Операция и в самом деле прошла безболезненно и быстро. Попель задержался на несколько дней, пил с доном Луиджи «Шардоне», красное столовое «Монте Карло» и «Мускат Монте Карло».

— Дас ист вундербар! — восхищался он.

А синьор Оливетти ждал, когда снимут повязки и швы.

— Если что не так, — говорил граф, — я лично расстреляю этого гестаповца. Не для того мой отец освобождал Париж, чтобы потом немцы, пусть и швейцарские, уродовали его красавицу-внучку.

Наконец настал тот самый день. Попель собственноручно снял повязки и поднес Ане зеркало, она сидела зажмурившись, потом открыла глаза и вздрогнула. Это была не она: из зеркала на нее смотрела… Впрочем, что говорить об этом — понравилось всем! Только Франческа запричитала:

— Где же она теперь жениха найдет? Рядом с ней любой красавец уродом покажется, вроде моего Паоло!

Вот что значит нос! А кое-кто до сих пор считает, что носы нужны для того, чтобы нюхать или просто сморкаться.

Больше всех радовалась старая графиня Радецкая, но больше всех и скрывала это. Только оставшись наедине, она сказала внучатой племяннице:

— Была ты, девонька, простой графинечкой, а теперь настоящая принцесса. Вылитая я в молодости!

Попелю бабушка заплатила пятьдесят тысяч долларов, дон Луиджи вручил ему десять бутылок «Шардоне» семьдесят второго года. Всемирно известного хирурга посадили в «Майбах» и повезли в Цюрих. Правда, Попель косился на бородатого шофера, а когда узнал, что тот еще и казак, шепнул дону Луиджи:

— Может, я лутше того… Пешком доберусь?

Но казак открыл тяжелую дверь и произнес с достоинством:

— Бите! Зитцен Зи зих, хер Артц!

Попель покосился на профиль казака и сказал Анне:

— А горбинку назе я мог бы ему исправляйт.

Вечером в карты сели играть втроем: бабушка оказалась весьма сведущей в покере. Дважды подряд она шикарно блефанула, а на третий мялась, кусала ногти, хотела сказать «пас» и даже уже почти произнесла это слово, но потом подняла банк. А когда раскрыли карты, Аня, и особенно дон Луиджи, открыли рты: у каждого из них было по две пары, причем у Ани была старшая пара — на дамах. Зато Анна Ивановна выложила перед ними фул хауз.