Я потребовал издания указа о том, что за «преступления против общества» (мы придумали новое слово) будет судить королевский трибунал в Шатле.

Я без обиняков заявил, что спасение Франции заключается в сильной королевской власти, и меня поддержали три четверти депутатов.

Сегодня двадцать первое октября. Надеюсь, что начиная с шестого октября королевская власть на правильном пути.

Vale et me ama[12]».

Подписи не было, но почерк был тот же, каким был написан министерский проект, а также первая записка, полученная Жильбером утром. Все эти бумаги принадлежали перу одного и того же человека: Мирабо,

Глава 27

ШАТЛЕ

Чтобы объяснить значение победы, одержанной Мирабо, а вместе с ним и королевской властью, представителем которой он взялся выступать, мы должны подробнее рассказать нашим читателям о том, что такое Шатле.

Кстати сказать, один из первых вынесенных там приговоров послужил поводом к одной из самых ужасных сцен, которые когда-либо видела Гревская площадь в течение тысяча семьсот девяностого года; сцена эта имеет некоторое отношение к нашему рассказу и потому непременно будет в свое время нами описана.

Шатле, имевший большое историческое значение — ведь там находились трибунал и тюрьма, — с легкой руки славного короля Людовика IX получил в XIII веке полное право казнить и миловать, каковым и пользовался на протяжении пяти веков.

Другой король, Филипп-Август, был градостроителем.

Он построил или почти построил Собор Парижской Богоматери.

Он основал больницы Святой Троицы, Святой Екатерины и Святого Николая при Лувре.

Он замостил парижские улицы: они были покрыты грязью и тиной, и, как рассказывает хроника, их смрад не позволял ему подойти к окну.

Справедливости ради следует заметить, что у него были для всего этого средства, которые его потомки, к сожалению, исчерпали: евреи.

В тысяча сто восемьдесят девятом году его охватило безумие эпохи.

Безумием эпохи было желание отобрать Иерусалим у азиатов. Он объединился с Ричардом Львиное Сердце и отправился в святые места.

Однако, чтобы славные парижане не теряли попусту время и не вздумали от безделья бунтовать, как, например, не раз по его подстрекательству бунтовали не только подданные, но и сыновья Генриха II Английского, он перед отъездом оставил им план и приказал после его отъезда немедленно приступить к его исполнению.

План этот предусматривал сооружение новой каменной стены вокруг Парижа; по замыслу короля это должна была быть настоящая крепостная стена XI века с башнями и воротами.

Это было уже третье кольцо, опоясывавшее Париж. Как может догадаться читатель, инженеры, взявшиеся за выполнение этой задачи, приняли во внимание действительные размеры столицы; после Гуго Капета она сильно выросла и вскоре должна была выплеснуться за это третье кольцо, как переросла и первые два.

Тогда кольцо растянули, и в него вошли, принимая в соображение будущее, многочисленные бедные хижины, которым позже суждено было превратиться в часть великого целого.

Эти хижины и деревушки, как бы ни были они бедны, имели свой суд.

Когда все эти помещичьи суды, как правило, вступавшие друг с другом в противоречие, оказались заключенными в одно кольцо, эти противоречия стали еще более ощутимыми, и суды стали так враждовать, что привели столицу в замешательство.

В то время владелец венсенских земель, которому больше других приходилось терпеть от этих неурядиц, решил положить им конец.

Этим землевладельцем был Людовик IX.

Как детям, так и взрослым небесполезно было бы узнать, что когда Людовик IX вершил правосудие под этим знаменитым, вошедшим в поговорку, дубом, он судил как помещик, а не как король.

И потому он узнал королевский указ о том, что все дела, рассматривавшиеся этими помещичьими судами, могут быть обжалованы в Шатле.

Таким образом Шатле становился всемогущим судебным органом, наделенным высшими полномочиями.

Шатле оставался верховным трибуналом до тех пор, пока парламент не посягнул на право королевского правосудия и не объявил, что принимает к обжалованию дела, рассмотренные в Шатле.

И вот Национальное собрание отклонило парламентское решение.

— Мы их заживо похороним! — заметил Ламетт, выходя с заседания.

И по настоянию Мирабо Шатле не только было возвращено прежнее право, но, кроме того, он был наделен новыми полномочиями.