Читаем Говорит Москва полностью

– Надо же. А мне показалось, ты с одной рюмкой так и простоишь весь вечер.

– Уже простоял.

Налила ему ещё.

В зале зашумели, они обернулись. Организованная часть корпоратива давно завершилась, фуршет тоже, и в ресторане творилось броуновское движение постепенно напивавшихся людей. Кто-то общался. Кто-то танцевал. Коллектив антропологического отдела, наконец, собрался, чтобы поздравить Бодренкова. Произносили тосты и кричали. Хлопали. Зачем-то лопнули воздушный шарик у него над головой. Бодренков стоял довольный и уже пьяный.

– Завидуешь? – спросила она, и Артём уже привычно вздрогнул. Пора бы успокоиться. Пора выдохнуть и перестать трястись. Все виски по рукам разолью. – А ты не завидуй. Глупо. Алёшка прыткий, он сразу понял, куда ветер дует. А ты просто ещё нет. Поймёшь – и у тебя будет всё. Даже больше.

Нет, он уже не холодел, не обмирал от её тихого голоса. Он слушал, и мир двоился. Её голос принадлежал другой реальности, и часть мозга вполне понимала это, она жила там же, знала всё и даже больше. А другая часть слышала смех и крики в зале ресторана, пьяные предложения качать Бодренкова, утопить его в шампанском, напомнить ему о друзьях, – и уже не отказывалась улавливать скрытый смысл в её словах. Она хотела его улавливать.

– Я не думал, что вы что-то вообще знаете про меня.

– А зря. Я всё про всех знаю. Потому что вы мне все нужны.

– Да ладно! – Хотелось заржать ей в лицо, но его хватило только на то, чтобы нервно усмехнуться. – И что же вам от нас нужно?

– Всё, – ответила она спокойно и холодно. – Ваш талант, – она начала загибать тонкие пальцы с чёрными ногтями. – Ваше время. Ваши жизни, в конце концов. Но ты же понимаешь, что я дам вам больше, – сказала, разжав кулак, и посмотрела прямо в глаза. – Я дам то, что ты не получишь нигде. И речь не о деньгах. Речь о реализации. Ты можешь задумать что угодно и осуществить здесь, только здесь и больше нигде. Ты можешь сказать, что ты хочешь, и быть услышанным. Ты можешь не бояться. Не бояться так, как дома. Ты же понимаешь, о чём я говорю?

Артём понимал. Да, он понимал. Он не хотел, он был бы рад с этим не соглашаться. Но он понимал. Сам не раз уже думал об этом – особенно в те моменты откровения, когда остро чувствовал, что никуда и никогда уже отсюда не уедет. Не сможет. Москва – как игла. И за четыре года он крепко на неё подсел.

– Но почему Бодренков? – В нём снова плеснуло гадкое, жалкое. – Вы разве не понимаете, что он предлагает? Он же убивает город, все его благие идеи – это показуха! Он открывает возможность, как сделать проще. Не лучше – а проще. Не сохранить, а убрать, не построить, а разрушить. Не жить, а развлекаться. И сказать потом: так хотят люди.

– Он не виноват. Он, правда, хочет, как лучше. Есть другие люди и другие силы. Которые так же получают всё, о чём они мечтали. В свою очередь и ты сможешь стать таким человеком.

– Да? И… – Он сбился. Сглотнул. В горле было сухо, а в груди – холодно. Совсем холодно. Сил нет. Выпить, что ли? Он посмотрел на стакан в её руке. Нет, не поможет. – Ну, и что я должен делать? – выдал, наконец, с усилием.

Она рассмеялась. Так искренне и весело, как будто он выкатил ей свежий анекдот. Смех молодой, кстати. Ровесница? Ага, как же. Высокомерие – как у тётки за полтос. Эдакая матрона.

– Ну, знаешь ли, дорогой, в такие игры я не играю. Понимать – это значит понимать. А тебе всё скажи, покажи да дай попробовать.

– Ну и дай, – сказал вдруг Артём и впервые посмотрел ей тоже прямо, в глаза. Не сказал, а выплюнул, само сорвалось. Но испугался – и тут же припечатал уже сознательно, чтобы некуда было бежать: – Дай попробовать.

Страх ухнул только потом. Так бывает, когда прыгнешь с вышки – страх накрывает, уже в воде, и это даже и не страх, это азарт, кураж – всё-таки сделал, взял – и сделал. Прыгнул. Сказал.

И уже не пожалеешь об этом.

Она ответила на его взгляд спокойно, без тени смущения. Потом картинно изогнула красивую чёрную бровь.

– Хм, вот, значит, ты как.

И отвернулась к окну.

Артём тоже отвернулся, рефлекторно повторяя за ней движения. Его колотило. Её спокойствие действовало на нервы. Хотелось орать. Хотелось, чтобы на него орали. Дали по роже, послали к чёрту. Хотелось действия, драмы, а не этой трещины между двумя реальностями, полусмыслами и намёками.

Но она просто смотрела вниз, на весеннюю, мокрую Москву, и ему тоже ничего не оставалось, как смотреть, ничего не видя.

Но только вдруг зрение его подёрнулось, расфокусировалось – и он увидел зме́я. Золотого извивающегося змея, древнего ящера с драгоценной чешуей. Он охватил город кольцами, он скалил зубастую морду, хвост выгнул на восток, а головой смотрел на запад. Он был вечен и непобедим. Георгий только придавил его, но не поверг. По сути, змей обманул его. Победа была мнимой.

Змей стерёг город.

– Ты меня ненавидишь, – сказала она вдруг очень тихо и, как показалось Артёму, печально. Очень просто – и печально. Как констатацию факта.

Но слишком тихо. Он мог ослышаться: меня? Она точно сказала: меня?

– Кого? – переспросил на всякий случай.