Читаем Говори полностью

– Это что? – скажет Женя, глядя на мои отчаянные попытки слепить из риса ровные шарики.

– Это – суши, – чуть не плача, красная от натуги.

– А похоже на рисовый салат. Слушай, там целая культура. Их нельзя есть – так, на тарелке ковырять вилкой. Там квадратные дощечки, палочки для еды. Еще нужен имбирь. Ты никогда не ела суши? Мы пойдем с тобой, сходим поедим.

И мы действительно пойдем.

– Она в семье своей родной казалась девочкой чужой, – он смеялся. Редко, и от этого его смех становился почти бесценным.

– Люди, обычные люди, смотрят кино, – доказывала я. – Давай посмотрим?

Он не реагировал. Потом, когда я почти забыла, заявил:

– Посмотрим два фильма. Или три. Или четыре. Сколько успеем.

Было поздно, я все время засыпала, Женя толкал меня:

– Это труд, несколько лет десятки людей трудятся не для того, чтобы ты спала. В нашей стране раньше было кино, целая индустрия.

Я смотрела сквозь сон. Уже скоро должна была прозвучать сирена, начало рабочего дня.

– Какой твой самый счастливый день?

– Сегодня. И вчера. Но сегодня – особенно.

* * *

Как можно было такое придумать. Эта профессия, его профессия – вершина лицемерия, зеркало общества, разбитого на тысячи осколков, склеенного абы как, вкривь и вкось, детали не подходят друг к другу. Это монстр, гротескный коллаж. Как иначе это объяснить? Совершил преступление – теперь подохнешь, преступление, преступление плюс наказание, око за око, так вращались цивилизации, все правильно. Уничтожает другое – мнимая политкорректность, чудовищный комфорт. Обеды перед смертью. Женя, жаба-прорицательница, которой дают капельку крови из пальца, чтобы она предсказала погоду. Мне кажется, их мало. Таких, как он, очень мало, настолько любящих свою работу. С той тщательностью, с которой он собирается на смену, раньше вербовали в ФСБ.

Столица Древнего Египта была расколота надвое – город живых и город мертвых. Город мертвых был храмом под открытым небом, землей обетованной, целью и мечтой горожан.

Иногда я начинаю задыхаться от ненависти. Чаще – ненависть придает мне силы.

Если бы это было кино, расставание героев было бы финалом. Все логично, дальше титры. Загвоздка жизни в том, что после финала она все продолжается и продолжается. Реальная боль длится несколько секунд, а потом начинаются стадии проживания боли субъектом, растянутые во времени и перемешанные между собой. Пять шагов вниз по лестнице, ведущей вверх. Отрицание, агрессия, затем торг, уныние и смирение. На это мне не хватит и жизни.

ИГОРЬ

Эра убывающих песчинок – это название мы с Таней придумали для тех времен, когда было хорошо. Хотя парадокс в том, что спросите меня – я отвечу, что все стало разлаживаться именно с появлением в нашей жизни Тани. То есть музыкальный инструмент был еще вполне рабочим, и до кульминации, когда гитару нужно приложить о край сцены для пущего эффекта, было еще далеко, но она уже была какая-то ненастроенная. Не расстроенная, но не настроенная совсем. И струны начинали врать после каждой игры.

Жизнь с Женей никогда не была раем в обычном, стандартном смысле слова. Все представляют рай абсолютно статичной утопией, где не происходит ничего, нет никаких конфликтов, борьбы и движения. Это может прельстить только уже очень уставших. Мой же рай был выстроен по всем законам классической драматургии, там были и саспенс, и поворотные моменты сюжета.

Он продолжал спать наяву с закрытыми глазами. Когда выныривал на поверхность, шарил взглядом по окружающему пространству и замечал меня. Я купался в его внимании, я бы ел это ощущение вместо обычной пищи, знай бы я как. Я донашивал его мысли, его одежду и его баб.

Девушки любят Женю. Он красивый, он загадочный, и конечно, все велись на этот его взгляд, который так притягивал меня в детстве: когда Женя смотрел куда-то не сюда и находился не здесь. Откуда им было знать, что он умеет спать с открытыми глазами и от хронической бессонницы все чаще начинает это делать днем?

Девушки любят Женю, а он не реагирует никак – никому не отказывает. Но потом все бегут от него, бегут от нас, из нашей квартиры: никто не выносит безразличия – что ты есть, что тебя нет, Жене все равно. Они ломаются.

Женя так и сказал мне однажды. Совершенно невпопад. Мы делали что-то, отдаленно напоминающее генеральную уборку, и он заявил мне: я, мол, часто думаю о том, как легко ломаются люди.