Читаем Готикана (ЛП) полностью

— У моей мамы шизофрения, — произнесла она вслух, пока его пальцы нежно ласкали кожу ее бедер.

Было странно говорить об этом с ним, когда он прикасался к ней с таким сексуальным намерением. Но это помогло ей успокоиться и переориентировать мозг.

— Как и у отца, — продолжала она, слегка задыхаясь, когда его пальцы ласкали ее кожу там, где заканчивались чулки. — Ему так и не поставили диагноз, но во время одного из сеансов моей матери она призналась, что он покончил с собой, потому что голоса говорили ему, что если он не умрет, то они убьют его. По-своему запутанно, он защищал нас.

— И ты думаешь, что унаследовала это от них? — его слова прозвучали на внутренней стороне ее бедра.

Да, она так думала. Это странно, но, боже, это заставляло ее чувствовать себя менее напряженной из-за разговора.

— Шансы с одним родителем достаточно высоки, с двумя астрономические, — сообщила она ему, когда он зубами стянул с нее чулок. — Мама уже много лет слышит голоса и видит различные вещи. Очевидно, после моего рождения ситуация ухудшилась. Она никогда не причиняла мне вреда, но и не всегда присутствовала. Долгое время она боялась, что, если я буду общаться с кем-то, кроме нее, меня заберут.

— Значит, она держала тебя рядом, обучала на дому, никогда не отпускала, — заявил он, и она откинулась на спинку пианино, не поднимая глаз.

— Откуда ты все это знаешь? Но да, — призналась она шепотом. — Она так сильно любила меня, но не знала, как правильно любить. Это не ее вина. Ей никто не помогал.

— Ты ей помогла?

— Разве ты еще не знаешь?

— Я же сказал, что хочу услышать это от тебя.

Корвина кивнула, ее глаза наполнились слезами, когда она вспомнила тот день.

— Я уже поняла, что было что-то не так, когда я была подростком. Она разрешала мне раз в неделю ходить на почту в городе, чтобы отправлять заказы. Именно там я исследовала больше и наткнулась на Институт. Я месяцами спорила, должна я это делать или нет. Я осталась бы одна, если ее заберут, понимаешь? — ее голос сорвался на последних словах.

Он нежно поцеловал ее кожу.

— Но ты все равно это сделала, не так ли, храбрая, красивая девушка?

Что-то внутри нее расцвело под его словами. Она почувствовала, как одинокая слеза скатилась по уголку глаза.

— Это было в день моего восемнадцатилетия. Я позвонила им, и они приехали на следующий день, чтобы забрать ее. Она была так зла, — прошептала Корвина.

— Она все еще сердится?

Корвина издала невеселый смешок.

— Иногда мне хочется, чтобы она злилась. Теперь она почти не помнит меня. Ее слабоумие усилилось. Лекарства, которые она принимает, притупили ее воспоминания. Это побочный эффект.

— А ты, маленькая ворона? — спросил он у ее плоти. — Что насчет тебя?

Она сглотнула, зная, что ее признание может все изменить.

— Я тоже слышу голоса. Всегда был, один конкретный голос. По иронии судьбы, именно он рассказал мне о том, что мама нуждается в помощи.

— Он? — в его голосе прозвучало любопытство.

— Мо, — сказала она ему.

— Ах, — усмехнулся он. — Не знаю, испытываю ли я облегчение или нет, что это был голос, а не мужчина в твоей голове, когда я трахал тебя.

Ее глаза обратились к красивой люстре из металла и стекла, когда его пальцы отодвинули ее трусики в сторону.

— Итак, ты слышишь голоса.

— Раньше я слышала только Мо, — поправила она. — Может, еще один или два. Я поступила в Институт, когда маму забрали на обследование. Просто знать, быть в курсе, понимаешь?

— И?

— Отрицательно, — сообщила она ему, когда его палец начал обводить ее нижние губы, заставляя ее сжаться. — Врачи сказали мне, что у меня нет никаких симптомов, и в основном списали это на мой подсознательный способ справиться с отсутствующим отцом в одиноком доме. Но тогда я была слишком мала, чтобы показывать знаки должным образом, поэтому они сказали мне следить за вещами.

— Были и другие признаки? — спросил он, его слова согрели ее изнутри.

Корвине потребовалась целая секунда, чтобы сосредоточиться на его словах и сдержать дрожь во всем теле.

— С тех пор как я приехала в Веренмор, ситуация обострилась. Я начала слышать больше голосов, видеть вещи, — сказала она ему, страх перед ее воспоминаниями с зеркалом и удовольствие от его рта в настоящем, трахающего ее разум. — Раньше такого никогда не случалось.

— Как думаешь, это твой разум или это место? — он озвучил единственный вопрос, с которым она боролась в течение нескольких месяцев.

— Я действительно не имею понятия, —пробормотала она, ее руки нашли край пианино и крепко сжались, когда его язык скользнул по ней. — Какая-то часть меня хочет верить, что это Веренмор, что то, что я испытываю, является чем-то внешним. Но я не знаю, как это что-то улучшает, потому что я продолжаю слышать голоса и вижу вещи. Независимо от того, внутреннее это или внешнее, это означает, что я не в порядке.

— Вполне может быть, что это место, — проговорил он, прижимаясь к ее плоти. — В этом мире слишком много вещей без какого-либо рационального объяснения, вещей, которые происходят без логики. Я бы пока не стал открещиваться от этого.