Читаем Государь полностью

О том, что войском должен командовать один человек, а не несколько, и о пагубности многоначалия

Когда взбунтовались фиденаты и истребили римскую колонию, основанную в Фиденах, римляне для исправления этого зла назначили четырех трибунов с консульской властью; один из них остался на страже Рима, а три выступили против фиденатов и вейентов. Поскольку трибуны разъединились и рассорились между собой, они покрыли себя бесчестием, но не причинили ущерба; виной этому бесчестию были они сами, а от ущерба их предохранила доблесть солдат. Для устранения этого недостатка римляне избрали диктатора, чтобы он единолично привел в порядок то, что расстроили те трое. Из этого случая явствует никчемность многоначалия в войске или в обороняющемся городе, и Тит Ливий как нельзя более ясно высказывает это в следующих словах: «Tres Tribuni potestate consulari documento fuere, quam plurium imperium bello inutile esset; tendendo ad sua quisque consilia, cum alii aliud videretur, aperuerunt ad occasionem locum hosti» [73] .

Хотя этого примера было бы достаточно для доказательства ущерба, приносимого на войне избытком командиров, я хочу привести два других, современный и старинный, чтобы лучше проиллюстрировать это положение.

В 1500 году, после того как французский король Людовик XII возвратил себе Милан, он послал войско под Пизу, дабы вернуть ее флорентийцам, которые назначили своими комиссарами Джованбаттисту Ридольфи и Луку ди Антонио дельи Альбицци. Джованбаттиста был человеком уважаемым и более пожилым, поэтому Лука оставлял во всем первое слово за ним, но, не изъявляя своего самолюбия в открытом противодействии, он руководствовался им, устраняясь от дел и пренебрегая своими обязанностями, так что не принимал участия в военных операциях ни поступком, ни советом, как будто его мнение ничего не значило. Но когда Джованбаттиста в силу некоторых обстоятельств был вынужден возвратиться во Флоренцию, все переменилось, и, оставшись в одиночестве, Лука показал, сколь выдающимися духом, опытностью и разумением он обладал. Но пока он имел сотоварища, все эти качества пропадали втуне. В подкрепление к этому я хочу снова привести слова Тита Ливия; рассказывая, как римляне послали против эквов Квинкция и его коллегу Агриппу и как Агриппа пожелал оставить все руководство войной за Квинкцием, он говорит: «Saluberrimum in administratione magnarum rerum est, summam imperii apud unum esse» [74] . Эта мысль противоречит поступкам сегодняшних республик и государей, которые ради наилучшего управления назначают своими наместниками нескольких комиссаров и нескольких начальников, отчего происходят неисчислимые беспорядки. И если искать причины неудач итальянских и французских войск за последнее время, то главной причиной как раз окажется эта. И в заключение можно сказать, что лучше снаряжать в поход одного командира среднего достоинства, чем двух выдающихся военачальников с одинаковыми полномочиями.

Глава XVI

Истинная доблесть познается в трудные времена; мирное время благоволит более людям богатым и знатным, чем доблестным

Всегда так было и будет, что людьми выдающимися и редкими в спокойные времена республики пренебрегают, ибо уважение, доставляемое этим людям их доблестью, вызывает у многих граждан зависть к ним и желание не только сравняться, но и встать выше таких личностей. Об этом хорошо сказано в одном месте у греческого историка Фукидида, который рассказывает, что когда Афинская республика одержала верх в Пелопоннесской войне, обуздав гордыню спартанцев и почти подчинив себе всю Грецию, ее влияние настолько выросло, что она вознамерилась захватить Сицилию. Этот план обсуждался в Афинах. Алкивиад и некоторые другие граждане советовали предпринять этот поход, как люди, думающие не столько об общественном благе, сколько о собственных почестях, ибо они собирались стать во главе войска. Но Никий, один из самых уважаемых людей в Афинах, отговаривал от этого, причем главный довод, приводимый им в речах, которыми он пытался убедить народ, состоял в том, что в его собственных интересах было бы призывать к войне, ибо в мирное время многие афиняне сумели бы перейти ему дорогу, но во время войны, как был убежден Никий, никто не мог бы сравниться с ним или превзойти его.