Подвиг, Полиночка. Самый настоящий! Пахнущий кисляком сбродившего в желудочке Яна молока.

– На вот, – не скрывая брезгливости, Викинг сунул мне грязный подгузник, как доказательство верности и серьезности намерений.

Весьма непонятных намерений, Поля…

Я так и не смогла сомкнуть глаз, несмотря на то что этой парочки (которая, похоже, прекрасно спелась?) не было четыре с лишним часа. С напускной холодностью я спросила, поспал ли ребенок. Викинг кивнул, опустошая третий по счету стакан воды.

Ответственный Викинг страдал всё это время от жажды и голода. И я посчитала справедливым предложить кофе и яичницу.

К жуткой досаде, он отказал!

Не первый раз отказал. Он опять выставлял границы, но уже другие. И ты знаешь, по какой причине, блин…

По всем разумным законам, этот его жест должен был порадовать. Однако после пылкой речи Викинг как-то изменился, стал замкнутым и задумчивым. И это съедало и без того израненную душу отчаянием и иступленной обидой!

Жалкая-жалкая мать-одиночка, по сути, совершенно ненужная ему. Обуза, которую он взял на себя лишь по причине того, что испытывал угрызения совести, а вовсе не из-за…

Любви, Полечка? Забудь!

Он нашел предлог отлучиться из дома. Забрать чемодан и купить сим-карту, и я была вообще не уверена, что он вернется. Он уже один раз подло и малодушно предал. Поэтому, как только он вышел, я принялась умолять всех существующих богов, чтобы Викинг не вернулся. Чтобы он снова выбрал гадкий путь труса и предателя.

Причина холодности? Это ведь лежит на поверхности.

Сын, которого он считал чужим ребенком. Мальчик – плоть и кровь Викинга. Удивительно странные понятия Викинга о благородности и любовь к разным кодексам, замешанная на страсти к нарушению всех допустимых норм и морали. Он пытался балансировать. Он вновь балансировал. Но теперь уже не между мужской солидарностью и страстью к недоступной женщине. Он находился где-то между жалостью и чувством долга за прошлые грехи.

Этот факт впился мне в сердце таким раскаленным шилом, что так и хотелось крикнуть ему вслед: «Не приходи, не появляйся тут! Заклинаю! Ты животное, которое снова втаптывает меня в грязь, унижает, заставляет чувствовать себя жалкой и нежеланной!»

Чудовище, которое когда-то задыхалось от страсти и возводило меня на пьедестал как самую красивую и вожделенную, теперь швырнуло оземь, даже не подозревая, что сын, который стал для него невидимой преградой, ЕГО сын!

И я как никто заслуживала стоять на том пьедестале. Быть уважаемой, почитаемой, королевой, божеством.

Нет, никогда-никогда не открывать ему тайну! Пусть поиграется в благородного воина-защитника, плевать. Пусть и правда отработает за прошлые грехи и предательство. Не переломится, в конце концов, ведь. Даже если он и скорефанился с Яном, то всё равно это для него чужой ребенок. Так тому и быть.

Быть навсегда!

Глава 13. Существа

Я больше не хотел ту девушку, которая когда-то заставляла мой член взрываться в темноте от прихлынувшей спермы. Этот факт удручал, обескураживал, вызывал в душе какую-то пасмурную погоду…

Сдержанные обещания. Да, я вернулся в такой чужой дачный дом, где обстановка тоже не привнесла в сердце ни одного теплого мотива. Астафьева…

Боже, какая холодная металлическая фамилия!

Астафьева повыкидывала из дома то, что когда-то составляло для меня счастье, радовало какой-то неизменностью. То, что было ценным, потому как не менялось годами. Моя берлога с кучей детских воспоминаний. Дом, который должен быть пропитан запахом сырости, идущей по вечерам с болот, ароматом жареной картошки и дымком костра. Запахом старых пожелтевших книг. И кваса, что приятно щиплет нос и холодит горло после катаний на велике по летней жарище…

Астафьева уничтожила почти все! И упорно продолжала при мне в том же духе. Я кипел, бесился от ярости, когда она ворохом вываливала по вечерам вещи в тлеющий костер в огороде. Она была такой хмурой, злой, замкнутой и безразличной, что я дико злился из-за ее неблагодарности. И миллион раз пожалел, что дал слово пацана, которое можно нарушить только с пришествием седой старухи с косой. Что и говорить, надо было убежать тогда, когда я услыхал из окна плач мелкого засранца. Пацана, которым пропах дом, Астафьева и я.

Да, я вставал к нему по ночам, совал ему в раздражении бутылку подогретого на плите грудного молока Астафьевой. Я нехотя брал его на руки и легонько стучал по спине, чтобы выгнать из его тельца отрыжку и газы.