Читаем Гостья полностью

Она смотрела, как он исчезает за маленькой дверцей театра, и ее пронзила острая боль. Что скрывалось за фразами и жестами? «Мы одно целое». Под прикрытием этого удобного смешения она освобождала себя от тревог о Пьере, однако это были всего лишь слова: их оказалось двое. Это она почувствовала однажды вечером в «Поль Нор»; именно в этом она через несколько дней упрекала Пьера. Ей не хотелось вникать в свое замешательство, и она рассердилась, чтобы укрыться от истины. Но Пьер не был виноват, он ведь не изменился. Это она в течение долгих лет совершала ошибку, рассматривая его лишь как оправдание себя самой. Сегодня она осознала, что он живет сам по себе, независимо от нее, и расплатой за ее безрассудное доверие стало то, что она оказалась вдруг перед лицом незнакомца.

Франсуаза ускорила шаг. Единственным способом, дававшим ей возможность сблизиться с Пьером, было встретиться с Ксавьер и попытаться увидеть ее его глазами. Далеко ушло время, когда Ксавьер представлялась Франсуазе частью ее собственной жизни. Теперь она с жадной тревогой в смущении спешила к чужому миру, едва приоткрывавшемуся перед ней.

Франсуаза на минуту застыла перед дверью. Эта дверь вызывала у нее робость; это место действительно было священным, там вершился не один культ, но высшим божеством, к которому поднимался дым от сигарет белого табака и ароматы лаванды и чая, была сама Ксавьер – такая, какой ее созерцали собственные ее глаза.

Франсуаза тихонько постучала.

– Входите, – послышался веселый голос.

Слегка удивленная, Франсуаза толкнула дверь. Ксавьер, в длинном зеленом с белым домашнем платье, улыбалась, радуясь удивлению, которое рассчитывала вызвать. Занавешенная красным лампа отбрасывала в комнату кровавый отблеск.

– Хотите, мы проведем вечер у меня? – спросила Ксавьер. – Я приготовила ужин.

Возле умывальника урчал на спиртовке маленький чайник, и в полумраке Франсуаза заметила две тарелки с разноцветными сэндвичами. О том, чтобы отказаться от приглашения, и речи не было: приглашения Ксавьер, при всей их видимой робости, всегда были властными приказаниями.

– Как мило с вашей стороны, – сказала Франсуаза. – Если бы я знала, что это праздничный вечер, я бы принарядилась.

– Вы и так очень красивы, – ласково отозвалась Ксавьер. – Располагайтесь поудобнее. Посмотрите, я купила зеленого чая, листочки еще выглядят совсем живыми, и вы увидите, как это ароматно.

Надув щеки, она изо всех сил подула на пламя спиртовки. Франсуазе стало стыдно за свою недоброжелательность.

«Я и правда суровая, – подумала она, – я старею».

Каким резким только что был ее тон при разговоре с Пьером! Между тем заботливое выражение лица Ксавьер, склонившейся над чайником, обезоруживало.

– Вы любите красную икру? – спросила Ксавьер.

– Да, очень, – ответила Франсуаза.

– Ах, тем лучше, я так боялась, что вы ее не любите.

Франсуаза не без опаски взглянула на сэндвичи; на кусочках ржаного хлеба, нарезанного кружками, квадратами, ромбами, была разложена разноцветная снедь: то тут, то там выглядывали анчоус, оливка, кружочек свеклы.

– Не найдете и двух одинаковых, – с гордостью сказала Ксавьер, наливая в чашку дымящийся чай. – Мне пришлось кое-где добавить чуточку томатного соуса, – поспешно сказала она, – так получалось гораздо красивее, но вы этого даже не заметите.

– У них приятный вид, – безропотно сказала Франсуаза. Она терпеть не могла томата и выбрала наименее красный из сэндвичей; вкус у него был странный, но совсем неплохой.

– Вы видели, у меня новые фотографии, – сказала Ксавьер.

На обои в зелено-красных разводах, которыми была оклеена комната, она приколола серию художественных ню. Франсуаза тщательно рассмотрела длинные изогнутые спины, предлагающие себя груди.

– Я не думаю, что месье Лабрус нашел их красивыми, – с недовольной миной произнесла Ксавьер.

– Блондинка, пожалуй, чуточку толстовата, – заметила Франсуаза, – но маленькая брюнетка очаровательна.

– У нее прекрасный вытянутый затылок, похожий на ваш, – ласковым голосом сказала Ксавьер. Франсуаза улыбнулась ей, внезапно почувствовав себя освободившейся: вся скверная поэзия этого дня рассеялась. Она посмотрела на диван, на кресла, обтянутые, словно костюм Арлекина, ромбовидной звездой с желтыми, зелеными, красными полосами. Ей нравилась эта игра дерзких, поблекших цветов, и этот мрачный свет, и этот запах мертвых цветов и живой плоти, который всегда окружал Ксавьер; из этой комнаты Пьер не извлек ничего нового, и Ксавьер не обращала к нему лицо, более трогательное, чем то, которое она сейчас повернула к Франсуазе. Эти приятные черты представляли открытое детское лицо, а не смущающую маску чародейки.

– Возьмите еще сэндвич, – предложила Ксавьер.

– Я правда не голодна, – ответила Франсуаза.

– О! – обронила Ксавьер с огорченным выражением лица. – Значит, они вам не понравились.