Читаем Гостья полностью

– Я забыл сказать вам, что спустился сейчас по лестнице за тридцать секунд.

– Лжете, – отозвался Лабрус.

– Я был уверен, что вы не пожелаете мне поверить, – ответил Жербер. – Ровно тридцать секунд.

– Вы сделаете это у меня на глазах, – сказал Лабрус. – Зато на лестницах Монмартра я здорово обогнал вас.

– Я тогда просто поскользнулся, – возразил Жербер. Он взял меню: ветчина с красной фасолью имелась.

– Здесь пустовато, – заметила Франсуаза.

– Еще слишком рано, – сказал Лабрус, – к тому же ты знаешь, что люди прячутся по домам, когда что-то случается. И сегодня вечером мы будем играть перед десятком зрителей.

Он заказал яйца под майонезом и с маниакальным видом растирал желток в соусе. Он называл это «делать салат “мимоза”».

– Я предпочитаю, чтобы это раз и навсегда решилось, – сказал Жербер. – Что за жизнь – каждый день говорить себе: это случится завтра.

– И все-таки это выигранное время, – заметила Франсуаза.

– То же самое говорили во время Мюнхена, – сказал Лабрус, – но я полагаю, что это была глупость. Оттяжка ничего не дает. – Он взял стоявшую на столе бутылку божоле и наполнил стаканы. – Нет, такие увертки не могут продолжаться до бесконечности.

– А почему бы и нет, в конце-то концов, – заметил Жербер.

Франсуаза заколебалась.

– Разве не лучше все что угодно, только бы не война, – сказала она.

Лабрус пожал плечами.

– Я не знаю.

– Если здесь станет совсем уж скверно, вы могли бы сбежать в Америку, – сказал Жербер. – Вас наверняка там примут, вы уже известны.

– И что я там буду делать? – спросил Лабрус.

– Я думаю, что многие американцы говорят по-французски. И потом, ты выучишь английский, поставишь свои пьесы на английском, – сказала Франсуаза.

– Мне это будет совсем неинтересно, – отвечал Лабрус. – Какой смысл может иметь для меня работа в изгнании? Чтобы стремиться оставить след в мире, надо быть солидарным с ним.

– Америка – это тоже мир, – возразила Франсуаза.

– Но он не мой.

– Он станет таким в тот день, когда ты примешь его.

Лабрус покачал головой.

– Ты говоришь, как Ксавьер. Но я не могу, я слишком вовлечен в этот.

– Ты еще молодой, – сказала Франсуаза.

– Да, но, видишь ли, создать новый театр для американцев – такая задача меня не привлекает. Что меня интересует, так это закончить мое собственное творение, то, что я начал в моем флигеле в Гобеленах на деньги, которые я в поте лица вытягивал у тети Кристины. – Лабрус взглянул на Франсуазу. – Ты этого не понимаешь?

– Понимаю, – ответила Франсуаза.

Она слушала Лабруса со страстным вниманием, которое внушило Жерберу своего рода сожаление; ему часто доводилось видеть женщин, обращавших к нему горящие глаза, от этого он не испытывал ничего, кроме неловкости: такие пылкие нежности казались ему неприличными либо тираническими. Но любовь, которая сияла в глазах Франсуазы, не была ни беспомощной, ни властной. Почти хотелось самому внушить подобную ей.

– Меня сформировало все прошлое, – продолжал Лабрус. – Русские балеты, Вьё-Коломбье, Пикассо, сюрреализм. Без всего этого я был бы ничем. И, разумеется, я хочу, чтобы искусство приняло от меня принципиально новое будущее, которое, однако, станет будущим, соответствующим этой традиции. Нельзя работать в пустоте, это ни к чему не ведет.

– Конечно, отправиться с оружием и багажом на службу не своей истории – это будет неприемлемо, – согласилась Франсуаза.

– Лично я скорее предпочитаю отправиться ставить проволочные заграждения куда-нибудь в Лотарингию, чем уехать в Нью-Йорк и есть вареную кукурузу.

– Я все-таки предпочла бы кукурузу, особенно если есть ее жареной, – заметила Франсуаза.

– Ну а я, – вмешался Жербер, – клянусь, что если представится возможность убраться в Венесуэлу или в Сан-Доминго…

– Если начнется война, мне не хотелось бы пропустить ее, – сказал Лабрус. – Признаюсь даже, что она вызывает у меня определенное любопытство.

– Вы малость порочны, – заметил Жербер.

Весь день он размышлял о войне, но слышать, как Лабрус обстоятельно рассуждает о ней… От этого стыла кровь, словно война была уже здесь. Она действительно была здесь, притаившись между урчащей печью и цинковой стойкой с желтыми отблесками, и этот ужин был погребальной трапезой. Каски, танки, мундиры, серо-зеленые грузовики – огромный грязный поток надвигался на мир. Землю затопляла черноватая смола, в которой увязали в пропахшей сыростью свинцовой одежде на плечах, а в небе в это время полыхали зловещие отблески.

– Мне тоже, – сказала Франсуаза, – мне не хотелось бы, чтобы что-то важное произошло без меня.

– В таком случае следовало бы отправиться добровольцем в Испанию, – заметил Жербер, – или даже поехать в Китай.

– Это не одно и то же, – возразил Лабрус.

– Не вижу почему, – сказал Жербер.

– Мне кажется, что весь вопрос в ситуации, – сказала Франсуаза. – Помню, когда мы были на мысе Ра и Пьер хотел заставить меня уйти до начала бури, я обезумела от отчаяния. Если бы я уступила, то почувствовала бы себя виноватой. Ну а сейчас могут случиться все бури мира.