– У нашего народа есть драгоценности, которые делают нас бессмертным и неповторимым народом. У нас есть бесподобный храм Василия Блаженного, шедевр, в котором русский человек выразил свое представление о Рае, о Царствии Небесном. У нас есть священный Байкал, мировое озеро, сочетающее Россию с миром богов, которые, по древнерусским верованиям, обитали в реках, лесах, цветах. Байкал – бог русской природы. У нас есть Пушкин, явление космическое. Его Достоевский назвал всемирным, прижимающим к своему русскому сердцу все остальные народы. И у нас есть Победа, величайшее свершение мировой истории, сокрушившее проснувшийся ад, – Веронов чувствовал шаткие секунды, отделяющие его от падения, сосущее влечение, безумное упоение. – Герои Победы, известные и неизвестные, героиня Зоя Космодемьянская, сберегли не только Советское государство. Они сберегли и новое Государство Российское. Они святые, как сказал отец Алексей. Враги Государства Российского, наследники тех, кто желал сокрушить Советский Союз, делают все, чтобы умалить и уничтожить Победу. Они обливают Победу грязью. Они пятнают героев. Целая компания развернута против Зои Космодемьянской. Либеральные интеллигенты доказывают, что Зоя не совершила подвиг. Она была пироманка, то есть страдала недугом, заставляющим человека поджигать, все, что он увидит. Поэтому она и хотела поджечь дом с немцами. Они клевещут, что Зоя была психически ненормальной, что лечилась у психиатра. Что весь подвиг – есть плод советской пропаганды, которая хотела увлечь тысячи молодых людей, которые сомневались в справедливости сталинского режима.

Веронов говорил, чувствуя, как приближается что-то огромное, неудержимое, роковое, и это «что-то» влечет его в бездну, отравляет мучительной сладостью, сжигает сладострастным огнем.

– Исчадия рода людского хотят представит Зою Космодемьянскую как уродливое проявление психической болезни, помноженной на тотальную пропаганду. Но разве это не так? – Веронов стал расстегивать свой саквояж. – Разве может нормальный человек идти по ночным лесам, чтобы поджечь крестьянскую избу, оставив без крова своих соотечественников? Разве нормальный человек, выдержав ночные пытки, способен бесстрастно босиком стоять на снегу под виселицей и произносить сталинские фальшивые лозунги? Разве не пора положить конец этим сталинским мифам, фальсифицирующим нашу историю?

Веронов извлек из саквояжа макет виселицы, на которой качалась матерчатая кукла. Показал собравшейся толпе. Достал пузырек с бензином, вылил на куклу. Запалил зажигалку и поднес к виселице. Кукла вспыхнула, загорелась, шнур, на котором она висела, лопнул, и горящая кукла упала с трибуны на землю.

Ему показалось, что по всему небу полыхнула слепящая вспышка. Загудела земля, расступилась, открывая бездну. И он летел, восхищенный, самозабвенно закрыв глаза, ликуя, испытывая могущество, власть над землей и небом, несравненную сладость. Он приближался к огненной сердцевине, волшебной, как черный бриллиант.

Толпа ошеломленно молчала. Веронов сошел с трибуны, пробрался среди людей, расталкивая их локтями, и когда выбрался, то побежал по деревенской улице к машине, слыша за спиной запоздалый рыдающий вопль, крики, гул толпы. Раздались автоматные очереди десантников, стрелявших холостыми ему вслед.

Веронов упал в машину. Погнал из деревни. Мчался по шоссе, и ему казалось, что следом за ним несется с беззвучным криком его вставший из могилы отец.

Глава восьмая

Еще в машине он прочитал на айфоне сообщение Янгеса: «Эффект невероятный. Сейсмографы во всех районах мира зарегистрировали землетрясение. Видимо, так погибали ящеры и оставались жить теплокровные. Вы содействуете естественному отбору, в результате которого выживают сильнейшие. Ваш Дарвин. Транш прошел».

Веронов не понимал иносказаний Янгеса. Его разум был сотрясен. Он еще не пришел в себя после пережитого, подобного смерти наслаждения, какое испытывает самоубийца, кидаясь на асфальт с небоскреба. На мгновение ему открывалось упоительное знание об абсолютной смерти, в которой исчезало пространство и время и бытие прекращалось в черной ослепительной вспышке. Как будто совершалось зачатие иного мироздания. Вспышка длилась мгновение, и когда она погасла, пришли тоска, мука, желание снова и снова переживать это несравнимое состояние – переход из светлого мира в мир абсолютной тьмы.

Он вернулся домой под вечер и стал просматривать «Фейсбук», который орал, проклинал, рыдал, грозил ему казнью, сулил страшные болезни. С презрением он читал вопли бессмысленных, обездоленных людей, которым не суждено приблизиться к той кромешной бездне, куда он каждый раз спускается, одинокий, бесстрашный, всесильный.

Он отправился в ванную и обнаружил, что змея на груди опять появилась. Ее голова подходила к самому горлу, а хвост кончался в области паха. Она была голубоватой, словно татуировка. Он тер змею, но она не смывалась. Ему казалось, что в горле, в пищеводе, в желудке что-то шевелится, сжимается и разжимается, словно в нем поселилась посторонняя пульсирующая жизнь.