Читаем Госпожа камергер полностью

– Смягчения их участи желаем все мы, и рано или поздно государь император смилостивится, такова уж сущность его власти, – ответила Лиза, – наказать для острастки и помиловать после. А вот если государя свергнут с престола, – не приведи Господь, – повернувшись к иконе в углу, она широко осенила себя знамением, – тут уж миловать некому станет, и вожделенная свобода в конце концов сама поест всех своих детей. Вспомните, что происходило во Франции, пока Бонапарт не взял власть в свои руки. Марат, Робеспьер, Дантон – все грызли друг друга, рубили головы, кому не попадя, и никакого помилования никому, если заметите… Что же касается Пушкина, – добавила она строго, – то если государь император хорошенька взгреет его за написанное, то будет весьма прав. Хватит уж будоражить умы – они и так в брожении после декабрьского мятежа. Дайте успокоиться обществу.

– Когда я слушаю тебя, Лиза, – вступила в разговор Анна Алексеевна, – я часто жалею о том, что твоя матушка Екатерина Алексеевна оказалась столь не сговорчива, что не позволила великому князю Александру на тебе жениться, как он того хотел. Во-первых, у России была бы русская, любимая народом императрица. Потом, у императорской четы, – продолжала она с улыбкой, – совершенно точно оказался бы наследник престола…

– Вот только меня не надо записывать в государи, – весело откликнулся Саша, – вы уж, Анна Алексеевна, помилуйте, ради бога! «Что за комиссия, создатель!», как выразился Грибоедов.

– На крайний случай, ты сама бы осталась императрицей, – продолжала, не обращая на него внимания, Орлова. – Тебя бы поддержала гвардия по старой дружбе, и тогда ни Волконский, ни Трубецкой в жизни не отправились бы на Сенатскую площадь…

– Почему? – Лиза удивленно повела плечом. – Думаешь, они разочаровались бы в якобинстве?

– Они бы каждый вечер ловили твой взгляд, вальсируя на балах, и им некогда было бы думать о революции. О, Екатерина Алексеевна была весьма дальновидной царицей, но здесь она явно просчиталась, – заключила Анна.

– Возможно, но совершенно очевидно, что ты права в одном, – вздохнула на ее речи Лиза, – если бы Александр Павлович женился на мне, он бы так рано не умер. В этом я как раз точно уверена. А все остальное отменилось бы само собой.

Не чувствуя интереса к обсуждению, Мари-Клер прошла в глубь малой гостиной, соединяющейся со столовой, и опустилась на кресло, наслаждаясь полутьмой, царящей в комнате, – в столовой ей казалось столь ярко освещено, что слепило глаза.

Воздушная юбка платья поднялась облаком вокруг ее тонкого стана – одна обнаженная, худая, нежная девичья рука, бессильно опущенная, утонула в складках розовой туники, и пальцы в нервности перебирали темные жемчужинки, украшающие ее. В другой руке Мари-Клер держала веер и быстрыми, короткими движениями обмахивала разгоряченное лицо.

Когда Александр заглянул в гостиную, то вид Мари-Клер на густом бордовом фоне стен и массивной мебели красного дерева, облитой малиновым штофом, напомнил ему тонкокрылую бабочку, только что уцепившуюся за травку и готовую, вот-вот вспорхнув, развернуть радужные крылья, образ которых создавал собравшийся за спиной цикломеновый шарф.

– Вы чем-то расстроены, мадемуазель? – спросил он, неслышно подойдя к ней по пушистому ковру. – Почему вы ушли? Вам скучны наши разговоры? Признаюсь, что они не веселы, – согласился князь, – но они касаются друзей моей матери, моих друзей, всей нашей жизни… Или возможно, – вдруг догадался он, – вас чем-то обидел на прогулке Афанасий?

– Нет, нет, – у Мари-Клер вздрогнула нижняя губа, и она быстро встала, сдернув с кресла пышный шлейф платья. – Я просто испугалась темноты и его рассказов про те березы. Мне стало ужасно, когда я представила, как те стволы говорят друг с дружкой.

На губах Александра мелькнула быстрая улыбка, он словно нашел в ее словах подтверждение своей догадки и кивнул головой.

– Вы хотите вернуться? – мягко поинтересовался он, предлагая ей руку. И на его лице, столь твердом, независимом и гордом всегда, она вдруг прочла незнакомое ей до того выражение покорности.

– Да, – робко произнесла она, и ее взор с отразившимся в нем удивлением ответил на его обволакивающий ласкою взгляд. Они вернулись в столовую.

Ночь случилась душная – в распахнутом окне газовые занавеси не шевелились вовсе. Улегшись поверх одеяла, Мари-Клер в смятении прислушивалась к шагам под окном, и пальцы ее в волнении теребили гипюровую кайму ночного одеяния. Она сама не знала, чего она ждала. Того, что Саша придет к ней, – но ожидать подобного она в разумности своей не предвидела оснований. Даже если она и привлекла молодого князя, он не позволит себе пренебречь тем, что в доме его матери она находится на положении воспитанницы, о которой попечительствуют теперь. Да и хотела бы она, чтобы он пришел, – Мари-Клер сама не отдавала себе отчета.