Читаем Госпожа камергер полностью

– Что ж, я скажу, – старуха повернулась лицом к окну, и пожалуй, впервые за долгие годы, что знала ее Мари-Клер, она не скрывала себя от солнечного света. Пробиваясь за высокую ограду монастыря, весенние лучи озаряли лицо Кесбан, когда-то прекраснейшее во всей османской Порте, но давно уже изъеденное незаживающими, гноящимися язвами и оттого превратившееся в сплошной шрам, что на него нельзя было взглянуть без сострадания. – Я скажу, – повторила она, – потому давно уже вслух не произносила его так, что и сама забыла, как оно звучит. Его звали Азем Селим-паша, – продолжала она, помедлив. – Он был адмиралом и предводительствовал флотом султана. Почти пятьдесят лет назад он вел под своей командой с сотню султанских галер, на которых плыли тысячи отборных янычар и тимариотов, и разбил в Мраморном море флот мальтийских рыцарей, захватив почти все их корабли. За ту победу султан наградил его алмазным аграфом на чалму и саблей с эфесом, сплошь усыпанным изумрудами, а потом лишил всего, даже возможности видеть море, которое он так любил, – по приказу султана Селим-пашу ослепили, и он, сидя на берегу Босфора, оборванный, грязный и голодный, мог только слышать, как плещутся о камни волны, но никогда уже не увидел их… – Снова повисла пауза, потом голос Кесбан послышался вновь: – Тот евнух в серале, который единственным пожалел меня и помог бежать, когда другие уже должны были меня убить, он говорил, что любовь – она все равно, что смерть, Керри. От нее не спасешься, но она забирает в себя все от человека, даже саму его жизнь.

Не проронив ни слезинки и больше уж не говоря, Кесбан снова спрятала лицо за края платка и ушла, согнувшись почти до земли. Мари-Клер только заметила, как вздрагивали ее плечи, а неуклюжие башмаки задевали о выступы каменных плит на полу. Едва только шаги турчанки затихли, Мари снова побежала на башню. «Любовь забирает все от человека, даже саму его жизнь…» Слова евнуха из гарема турецкого визиря, переданные ей только что Кесбан, все еще звучали в ее душе. Как никогда ей хотелось увидеть Сухрая, хотя бы узнать, что он остался жив.

С высоты она увидела залитую кровью опушку леса, где совсем недавно они любили друг друга, – вероятно, сражение уже переместилось туда. Винтовки по-прежнему трещали, пули их свистели и визжали над поляной, над которой – она помнила и будет помнить всегда, – всего-то час тому назад выводили свои волшебные трели соловьи. Раненая пегая лошадь металась по кустам, прижималась к другим лошадям, как будто молила их о помощи, кровь же с тела ее лилась на траву, и Мари-Клер с ужасом поняла, что это та самая лошадь, которую она видела сама, – подвели мюриды Сухрай-кадию.

Не помня себя, Мари-Клер сбежала с башни вниз и выбежала за монастырскую стену, устремившись всем порывом тела своего и души к поляне, где продолжался бой. Она не могла совладать с собой – да и не считала теперь это нужным. Она отдала свой долг России, она отдала свой долг княгине Потемкиной и княгине Анне Алексеевне, считая теперь, что отблагодарила их за все, что они сделали для нее, для дочери французской маркизы и французского маршала, оставшейся сиротой от рождения своего. Она передала Кесбан самые ценные сведения, какие только ей удавалось добыть за десять лет своего служения русскому императору, – завод в пещерах по производству пороха будет найден, и лишенный его, Шамиль не продержится долго, он вынужден будет сдаться, или, по крайней мере, замириться на долгое время. Как же он станет воевать, когда ему нечем будет стрелять по русским.

Как и множество раз до того, получив сведения, она переслала их с Кесбан Абреку – а у него есть вооруженные отряды, которые смогут настигнуть контрабандистов и уничтожить завод. Он же, генерал-майор империи Шамхал Абу-Мусселим-хан, лично знакомый с князем Александром Потемкиным, расскажет тому о предательстве Хан-Гирея и о тайном маневре черкесов через лощину близ реки Шапсухо – русских не застанут врасплох, и они подготовятся встретить врага.

Таким образом, она вполне теперь может отринуть все мысли о служебной необходимости, полностью полагаясь на Абрека, – впрочем, как и всегда, – и отдаться велению сердца. А веление сердце гнало ее к поляне неумолимо.