Дион смотрел на нее. Еще ни разу мама так с ним не разговаривала, и он в первый раз ощутил, что почти понимает, почему она ведет такой образ жизни. Он почувствовал себя виноватым за то, что обозвал ее так сегодня. Дион вдруг понял, что не сказал Пенелопе главного: что он любит свою маму. «А надо было, — подумал он. — Я должен ей это сказать».

— Я тоже проголодалась, — проговорила Эйприл, меняя тему. Она встала, включила настольную лампу, чтобы рассеять пробравшиеся в комнату тени. — Давай поедим.

— А что у нас на ужин?

— Тако.

— Отлично.

— Я приготовлю мясо и порежу овощи, а ты съезди в магазин за коржами.

Он простонал.

— Я устал. Мне нужно заниматься. Я не хочу ехать…

— Ну тогда на ужин я сварю яйца и сделаю бутерброды.

Он вздохнул, сдаваясь.

— Ладно, давай ключи и немного денег.

— Давно бы так. — Она взяла сумочку, достала оттуда кошелек и ключи. Протянула ему два доллара. — Этого должно быть достаточно.

Дион вышел к машине.

Мать смотрела, как он садится в машину и выезжает задним ходом на улицу, чувствуя какую-то неясную тревогу, даже страх.

Пенелопа Аданем.

Почему-то это ее не удивило.

И именно поэтому было страшно.

Глава 19

Сегодняшний ужин проходил едва ли не при молчании. Случайные реплики были более банальными, более сдержанными, и Пенелопа чувствовала, что надвигается Большое Обсуждение. Она заняла свое обычное место за длинным обеденным столом, между матерью Фелицией и матерью Шейлой, и пыталась есть спагетти беззвучно, чтобы не нарушать тишину. Ее ладони вспотели, все мускулы напряглись, и она ждала первого, какого-нибудь невинного наводящего вопроса, с которого начнется дискуссия.

Дион.

После первого посещения ни одна из матерей не обмолвилась о нем ни единым словом. В конце концов, что в этом такого значительного? Они, конечно, упоминали его имя, но как-то игриво, давая ей понять, что просто рады тому, что она наконец проявила интерес к мальчикам. В последующие дни Пенелопа была уже менее скованна и сдержанна, когда речь заходила о школьных делах. Если даже их встречи больше не продолжатся, Дион все равно сослужил ей хорошую службу: стало ясно, что она абсолютно нормальный человек, а все их страхи и опасения были напрасны. Она оказалась вполне приспособленной для жизни в обществе.

Но, разумеется, главное было не в этом. Появление в жизни девушки Диона означало для нее гораздо больше, это был не только повод для самоутверждения, и она понимала, о чем с ней хотят поговорить сейчас матери.

Пенелопа перевела взгляд с матери Марго, которая задумчиво жевала, сидя во главе стола, на мать Маргарет, занимавшую место напротив. Она хотела, чтобы они наконец перестали молчать и высказали, что у них на уме. И зачем вообще придавать всему этому такое значение, затевать какую-то дискуссию?

Но такими они были. Процедура ужина в этом доме носила почти ритуальный характер, и эта приверженность матерей к формализму, их стремление соблюдать ежевечерние обряды — а ужин здесь был своего рода обрядом — всегда казались Пенелопе чем-то фальшивым и искусственным. Будучи еще маленьким ребенком, она почувствовала, что матери изображают некую чопорность и благопристойность перед отсутствующей здесь публикой, разыгрывают сцены, которые видели в кино или по телевизору. Пенелопа в этом никому не признавалась, но, поедая из дорогой привозной фарфоровой посуды вкусную, по всем правилам кулинарии приготовленную пищу, она неоднократно ловила себя на мысли, что все они напоминают обезьян, одетых в вечерние костюмы, совершающих движения, смысла которых не понимают. Не все в этом, возможно, было справедливо, не все так однозначно, но подобная аналогия казалась ей довольно правильной. За внешним спокойствием и чопорностью матерей проглядывала какая-то скрытая внутренняя буря, в любой момент готовая вырваться наружу. Мать Марго, в частности, всегда казалась сдержанной и уравновешенной, но Пенелопа по опыту знала, что это только видимость. Когда она была в гневе или слишком много выпивала, то становилась самой собой, и это было по-настоящему страшно.

Пенелопе никогда бы не хотелось видеть своих матерей пьяными.

Закончив ужин, она отставила тарелку и проглотила остатки виноградного сока. Затем встала и с поклоном обратилась к матерям:

— Я могу идти? У меня еще осталось много уроков.

— Пока нет, — произнесла мать Марго.