– Сменим тему, – Глубинин с деланной заинтересованностью уставился на известняковые развалины.

– Архитектурный памятник четырнадцатого ве ка, – сказал князь. – С внутренней стороны – следы предыдущей кладки. В грузинских средневековых источниках вскользь упоминается, что фундамент монастыря был заложен в этом месте еще в шестом веке нашей эры. Если порыться хорошенько, тут можно насчитать по меньшей мере четыре археологических слоя. А справа – молодые руины русского форта начала двенадцатого века, исторической ценности не представляют…

– Откуда у вас такие сведения? – удивился Глубинин.

– Роковое совпадение, – пояснил князь. – Еще до войны я возглавлял военный эскорт палестинской экспедиции. При раскопках мы обнаружили несколько пещер-книгохранилищ. Я наткнулся на записи, датированные одиннадцатым веком, причем четко указывающие, что они – копия с более древнего документа. В записях говорится об одной христианской секте, построившей монастырь именно здесь, в Дарьяльском ущелье… – В князе проснулся исследователь. – Очевид но, что члены секты не являлись христианами в обычном понимании, хотя и впитали основные догмы. В представлении отцов монастыря образовавшаяся в познании пропасть между Богом и действительным миром разделила человечество на два враждующих лагеря. Зачарованно взирают люди в бездну, обретая надежду, каждый на своем берегу. Христианские философы той поры утверждают, что истинно лишь божество, а мир – обитель зла и царство сатаны, истинно потустороннее существование, а земное достойно отрицания и осуждения. По мнению патриарха секты, пропасть побеждается тем, что она объявляется злом, ибо зло лишь видимость, разделяющая Создателя и создание, и приобщение к Богу происходит в доказательстве иллюзорности пропасти. Дарьяльское ущелье оказалось топографическим макетом данного постулата. Но Терек – реален, и признание несуществования пропасти равносильно самоубийству, что осуждается христианством. Монахи разрешили противоречие тем, что спускали семя в Терек как частицу самих себя, чем приближались к Богу. Этот обряд назывался «превращение мутного в чистое»…

Послышалась россыпь винтовочных выстрелов и нарастающий гул голосов. В ответ ударили трескучие цикадные очереди.

– Давайте вторым номером к «максиму», – предложил Ставровский. – Ваше состояние позволяет?

– Вполне, – сказал Глубинин.

Сифилис

Тихого нрава и покладистого характера, секретарша Лариса Васильевна рассчитывала прожить долгую жизнь. Для этого она избегала всего короткого: носила только длинные платья, отпускала волосы и ногти, делала при ходьбе широкие шаги, читала многотомные эпопеи, а встречающиеся в речи маленькие слова увеличивала ласкательными суффиксами.

Однажды Лариса Васильевна поела постного борща и вспотела запахом фасоли. Она приняла душ, и у нее заболело горло. В зеркальце она увидела, что гланды облеплены коричневыми корками, полость рта воспалена, а основания десен тронуты язвочками, похожими на творожные крошки.

Лариса Васильевна растолкла в стакане таблетку фурацилина и приготовилась залить ее кипятком, но от полоскания отвлек телефон.

– У тебя «Маяк» ловится?! – спрашивала подруга. – Включай немедленно!

Лариса Васильевна повертела колесико регулятора радиочастот. Из мембраны отошли влажные, обильные хрипы, и бодрый диктор сказал:

– …обязаны помнить! Какая бы ни сложилась ситуация: горе, радость, обида – вы не должны брать в рот.

Ничто не сможет заставить вас изменить своему решению. Мы проводим наши беседы, чтобы навсегда избавить вас от этой пагубно-губной привычки. От вашей воли зависит благополучие в семье и на службе. Итак, настроение у вас отличное, брать в рот вам противно! Слушайте и исполняйте: сверните газету в трубочку, поднесите ко рту… Вас стошнило! Вы здоровы!

– Ты слышала?! – перезвонила подруга. – Чудовищная пошлость!

– Они готовы залезть к нам в постель, – полусмеясь отвечала Лариса Васильевна…

* * *

Две недели назад начальник Мнухин вызвал ее в кабинет.

– Сядьте, Лариса Васильевна, – он оттянул пальцем щеку и прегадко щелкнул, – нам нужно поговорить… Не секрет, Лариса Васильевна, что моя семейная жизнь не сложилась. Я буду откровенен. Жену я выбирал с учетом внешних данных – чтоб не зарились.

Мнухин, карманный толстяк со сдобной харей, нервно хохотнул, а Лариса Васильевна сжалась в предчувствии нехорошего.

– Во время родов у жены произошел разрыв промежности, после чего она страдает недержанием… Это выше моих сил, я не могу ее бросить, но спать с ней я тоже не могу, поэтому…

Лариса Васильевна тупо рассматривала узоры на линолеуме…

– Я увольняю вас! – У Мнухина содрогались губы. – Вы презираете меня как мужчину…

– Я очень уважаю в вас мужчину и руководителя, – мертвым ртом сказала Лариса Васильевна.

– Тогда становитесь на колени! – приказал он.

Лицо Ларисы Васильевны оказалось на одном уровне с поясной пряжкой Мнухина. Она расстегнула ему ширинку. В ноздри ударил тяжелый аромат мнухинского лосьона, а сам Мнухин изнемогающе застонал…

* * *