Он не оставил нам бессмертных стихов, но мы-то знаем, как призывно тревожил он сердца своими виршами, даже той поэмой о далекой франко-прусской войне. А как глубоко западали в душу его молитвы! Вот одна из них:

Бачо Киро, поэт и человек, — это элегия, даже когда он стремится писать филиппики. Однако это элегия гневная и призывная! Как-то трудно мысленно связать то опасное, огромное дело, которому он себя посвятил, с человеком небольшого роста, с его мечтательным взглядом, нежной душой, скромной речью и тихой походкой. Стоит ли говорить, каким он был организатором! Ведь только из своей Белой Церкви[74] он повел на бой за далекую свободу 103 повстанца. А ведь он был отцом пятерых детей. Такого самопожертвования не совершил никто из нас.

И он начал свой путь в бессмертие — от овеянного легендами Дряновского монастыря к тырновской виселице, а потом к нам, в Лопянский лес, через года, что идут вереницей. Под предводительством попа Харитона, Бачо Киро и Петра Пармакова четники на девять дней превратили монастырь в свободную, гордую, погибающую, но вечно живую республику. Пусть огненный град пуль, пусть смерть за стеной глядит десятью тысячами озверелых лиц, Бачо Киро — под знаменем! Его рука — на плече каждого бойца. Своей песней он заглушает грохот и вселяет надежду — если не на жизнь, то уж точно на бессмертие!.. Бачо Киро — неповторимый политкомиссар!..

Разве его испугать виселицей? «Мы выполнили свой долг. Пушка гремит, и Европа слышит. Европа и Россия вмешаются. Свобода придет!..»

И кто, как не он, на суде возьмет всю вину на себя, чтобы защитить товарищей и честь народа?

Казалось, все, что мог, он совершил в этом мире. Нет, осталось последнее — венец: подняться на вершину Левского и погибнуть, не склонив головы. Почему до сих пор не изобразили его художники таким? В белой рубахе, исполненный достоинства, он низко кланяется народу и говорит прощальные слова...

...Думали ли обо всем этом бачокировцы, когда давали своему отряду его имя? Теперь после радославовского и петричевского дня мы вправе носить это имя.

ХОРОША НОЧЬ — С ЛЮДЬМИ

В путь! Снова в путь. Все время в пути — такова была жизнь апостолов.

Всем в чете имени Бачо Киро хотелось отдохнуть, привести в порядок одежду и белье, помыться, но нам предстояло спуститься вниз. Такие походы были трудными, и многие опасности подкарауливали нас на глухих тропках, однако общение с людьми искупало все.

Мы отправились в путь со Стоянчо, апостолом молодежи. В Лопянском лесу, высоко над нашей землянкой, вдруг заметили пестревшие листовки. Мы бросились к ним, будто кто другой мог опередить нас. Большие плотные листы, окантованные красной полосой, приятно пахли типографской краской. «Статья Георгия Димитрова!» — в один голос воскликнули мы. Наши глаза бегали по строчкам, стараясь сразу же схватить главное.

«Два пути лежат перед Болгарией: или продолжать идти с Германией, или порвать с ней и начать осуществлять свою, самостоятельную политику.

Первый путь означает передачу болгарской армии в руки немецкого командования... физическое истребление сотен тысяч болгар... массовые бомбардировки... полный военный разгром и новую, несравненно более страшную... национальную катастрофу.

Второй путь означает освобождение Болгарии... сохранение ее людей... обеспечение ее свободы и независимости.

Но для этого... народ и армия... решительно встать против управляющей страной гитлеровской агентуры... подлинно национальное правительство...»

Потом мы прочитаем слово в слово. Сейчас важно получить общее представление. Мой глаз, привыкший к печатному слову, сразу же выхватывает несколько опечаток: кое-где «э» вместо «е» и «ь» вместо «ъ». Ясно, это русская типография... Когда же прилетали самолеты? (Внезапно охватывает чувство сожаления, что мы их не видели.) Прямо оттуда, из Москвы? (И радость, конечно, наивная: Георгий Димитров знает, что мы в этом лесу, и специально для нас направил сюда самолеты!)

Трудно передать чувства, охватившие нас. Мы редко называли имя Георгия Димитрова, как что-то очень сокровенное. И хотя мы находились в нашем родном лесу, и хотя рядом со мной был такой сердечный человек, как Стоянчо, ни я, ни он не нашли, что сказать друг другу. Мы только обнялись, а потом собрали все листовки...

Мы спускались к Челопечу. В темноте, когда того и гляди свалишься с каменистого откоса, не до разговоров. Мы чувствовали рядом друг друга, и я вдруг подумал: «Как мало, в сущности, я его знаю!..»