Читаем Горы дышат огнем полностью

Митре и Страхил, сын бай Станьо, спустились в Огою, чтобы привести в исполнение приговор, вынесенный старосте. Они выдают себя за торговцев, и это позволяет им останавливать встречных крестьян, расспрашивать их. Вот встретился мужчина в городской одежде с большой глиняной миской кислого молока в руках. Разговорились. Оказалось — перед ними староста. Подозрительный самодур обещает им помочь в торговле — вот только отнесет молоко. Однако Страхил легонько толкает его плечом, Митре, улыбаясь, показывает ему маузер (вокруг люди). Они приглашают старосту пойти с ними. У рощи староста начинает спотыкаться, и его приходится почти нести... Боже ты мой! Какие еще бывают люди! Когда у старосты забрали пистолет и спокойно все ему объяснили, ему вдруг пришла такая идея: сдавайтесь, я устрою вас служить в полицию, так-то будет лучше, а то мы вас прикончим... Митре, артиста в душе, такие слова могли развеселить, но как сдержался Страхил и не зарезал предателя в тот же миг — совершенно непонятно. И в этом случае листовка рассказала, почему староста не вернулся домой...

...Ленко и Доктор, возвращаясь из Ботунца в лагерь, встретили «охотника» с замечательным ружьем. Что мог делать в те дни в горах человек, ни у кого не вызывало сомнений. Дело было совершенно ясным. А у этого гада находилось еще при себе удостоверение, что он служит в полиции. С тех пор он уже нигде не служит...

...Лесного сторожа из Литакова Милчо и Страхил застрелили почти у самого его дома. Этот сторож был «самым надежным сотрудником полиции в преследовании подпольщиков этого района» — говорилось в характеристике, выданной ботевградским околийским начальником...

Я слушал Лазара и думал: «Как легко теперь рассказывать, правда? И как просто кажется все, что осталось позади! А ведь сколько пришлось волноваться и беспокоиться! Мало ли какие неприятности могут произойти...»

Я мысленно участвовал вместе с Лазаром в этих операциях, видел его как командира, хотел понять его как человека...

Год с лишним назад ему в одно и то же время сообщили, что он приговорен к смертной казни и что у него родилась дочь. Он не испытал страха, ему стало даже смешно: ведь каждый прожитый день был отсрочкой исполнения смертного приговора. Лазар был весь во власти радостных чувств отцовства. «В сознание мое проникло лишь одно слово — доченька! После смерти первой дочери самой большой нашей мечтой было снова иметь девочку...»

Я хорошо его помню. А что он пережил, когда бежал к зданию управления (а там всегда могла затаиться смерть) и в сознании его мелькал образ доченьки, «этого маленького комочка»? Я спрашивал Лазара об этом, но он улыбался и не отвечал по существу. А я, чтобы понять его до конца, мысленно переношу своих детей в те дни, и мне становится страшно. Утешает мысль, что они были в безопасности по единственной причине: их еще не было на свете... Очень многое о переживаниях Лазара я впоследствии узнал из записей в его дневнике, сделанных в мае 1942 года: «Дорогая Лена, Аксюша, я не смог дать вам то, что хотел бы, и причина заключается в рабстве и невежестве, которые царят на этой потонувшей в крови и слезах земле. Я пошел по пути, ведущему к истине и правде; он тернист, тяжел, полон невзгод и неожиданностей. Этот путь грозит мне гибелью: Прощайте, родные мои». Видите, насколько он категоричен? Еще одно живое подтверждение тех чувств, ради которых мы дрались не на жизнь, а на смерть.

Он нашел в себе силы выдержать все испытания. Отца, убитого на войне, он не помнил и знал о нем только по рассказам матери. Из Врабева в Троянском крае, где Лазар родился в 1916 году, мать вскоре перебирается в Дамяново в Севлиевском крае и там выходит замуж. О смерти отчима у Лазара остались страшные воспоминания: отчим умер от побоев в сентябрьские дни 1923 года. И об отце, и об отчиме Лазар вспоминал с добрым чувством.

Вот этапы его ученической карьеры: из Свищевской гимназии его выгнали через полтора месяца (не было денег на школьную форму). На следующий год нужда привела его в Софийскую семинарию. Есть какая-то закономерность в том, что из этой семинарии вышло немало будущих коммунистов. Причина, вероятно, заключалась в усилиях, прилагаемых начальством для того, чтобы сделать своих питомцев более правоверными, чем римские владыки. Начался слепой, но сладкий бунт: насмешки над религией, бегство из церкви, нарушение канонов святого причастия. Его исключили, но оставалось право продолжать обучение в Пловдивской семинарии. На следующий год в Плевне он закончил шестой класс гимназии, получил ремсистскую закалку и... высшую степень наказания — исключен навсегда из всех гимназий царства. На следующий год он закончил один курс столярного училища в Тетевене с отметкой «0» за поведение и был исключен из всех столярных училищ. Затем (с фальшивым отпускным свидетельством) учится в торговом практическом училище «Васил Априлов» и экстерном заканчивает седьмой класс в школе имени Бачо Киро. Арест. Экстерном заканчивает и восьмой класс, но к экзаменам на аттестат зрелости его не допускают...