Читаем Городской тариф полностью

- Уже готов приказ о его увольнении на пенсию. Как только будет дана команда, приказ немедленно пойдет в работу, будет подписан в течение часа, и дело тут же передадут другому следователю, более сообразительному и покладистому. Конечно, дело можно у него и так отобрать и передать другому, но это вызовет у Давыдова подозрения, и он может все испортить.

- А если торговаться на наших условиях?

- Тогда приказ в работу не пойдет и подписан не будет. Федор Иванович останется в своем кресле. Итак, ваше решение?

- Ну почему мое? - Настя упорно сопротивлялась принятию решения, которое возлагало бы на нее ответственность. - Вы начальник, вам и решать.

- Я свое решение уже принял. Теперь хотел бы услышать ваше. Если они совпадут - я буду рад. Если же нет, я приложу все усилия к тому, чтобы понять и обдумать ваши аргументы, либо постараюсь вас переубедить. В любом случае из этого кабинета вы выйдете только тогда, когда наши мнения не будут противоречить друг другу.

«Значит, я буду жить здесь вечно, - невесело подумала Настя. - Когда это такое было, чтобы начальник и подчиненный думали одинаково? Только при Колобке, но Колобок уникален, и второго такого нет и не будет».

- Я бы поторговалась, - безнадежно произнесла она, приготовившись к долгой и бесплодной дискуссии.

- Я рад, что наши мнения совпали, - улыбнулся Большаков. - Кстати, Анастасия Павловна, когда у вас будет свободная минутка, набросайте для меня перечень ваших самых ярких достижений за последние два-три года. Пора писать представление о присвоении вам звания полковника за особые заслуги.

***

- Ну что ты кислый такой, Илья?

Александр Эдуардович Камаев подвигался вправо-влево на крутящемся кресле, разминая затекшую от долгого сидения поясницу.

- Это я должен грустить и злиться, - продолжал он бодро, хотя на душе его было мрачно и тяжко. - Мой план бесславно провалился, все мои усилия ни к чему не привели, потому что Седова не посадили и не убили. И уже вряд ли посадят или убьют, потому что отныне он будет вести жизнь безвредного растения, не вылезающего из постели. Это у меня сегодня траур. Ты же, наоборот, получаешь заветную свободу и можешь теперь жениться на своей Наташе. Тебе больше не нужно скрывать от нее, куда ты ходишь, с кем встречаешься и зачем. Чего ж ты не радуешься?

Бабицкий поднял на него глаза, полные боли и ненависти.

- Наташа не будет жить со мной. Она приняла решение находиться рядом с Павлом и ухаживать за ним. Если он когда-нибудь поправится, она вернется. А если нет…

- Что?! Что ты сказал?

- То, что вы слышали. Наташа сказала, что у Павла никого нет, кроме нее, и никто не будет о нем заботиться, потому что Соня еще мала и вообще ей надо учиться, заканчивать школу, поступать в институт. Она добрый человек и просто не может бросить его в беде, в тяжелой болезни. Он ей все-таки не чужой.

- Господи, глупость какая, бред, бред… Она сошла с ума!

- Это не глупость и не бред, Александр Эдуардович. Это нормальная человеческая доброта, это готовность помочь, когда человек нуждается в помощи. Впрочем, вам этого не понять.

- Почему? - надменно спросил Камаев.