Читаем Городошники полностью

– Лес, поле, холмы, ручейки, а среди них стеклянная галерея, не просто прямая какая-нибудь, а красивая, изогнутая, как гибкая трубка, и идешь по ней, а вокруг идолы, птицы, звери! – она машет своим рисуночком, на котором изображены чуть ли не саблезубые тигры.

– Иными словами, вы хотите людей засадить в клетки? – Не удивлюсь, если так.

– Нет, в такие галереи… Всегда мы ходим вокруг клеток, а если они будут ходить вокруг…

– Мила, от нас ожидают предложения по размещению деревянной скульптуры, а не зоопарк.

Но Герман Иванович уже достал свой толстый карандаш, присел, разглядывая листок. Ландшафтные уголки, познавательный сад для детей… и взрослых, бабушек, мамочек с колясками… уголки – полянки, «скалы» для лазанья, рощицы, озерко – связывает эта ваша гибкая трубка…

– Но, Гера, – возмутился Виктор Васильевич, – какие «трубки» в лесопарке?

Я с ним согласна. Нам всего лишь нужно продумать площадку для размещения идолов, а не экспериментировать с «трубками», у которых, в конце концов, есть свое название – теп-ли-цы, коль скоро она застеклена.

А Кислова победно сверкает глазками, щечки горят, сумела-таки и она создать нечто, что возбудило Иваныча.

Все чувства, какие он во мне вызывает, перенапряжены. Радость, глухое раздражение, разочарование, восхищение – все одинаково сильны. Я не в состоянии их в себя вместить. Приехал вчера, мама открыла, я выбежала (чтобы успеть предупредить): «Вы за книгой приехали, Герман Иванович?» И наш честный, глубоко правдивый Иваныч ответил: «Нет, за тобой». Мама обрадовалась, засуетилась: «Езжай, езжай, доченька! (Чтобы потом пристать с расспросами, когда у нее будет внучонок). Да и куда езжать на ночь глядя, располагайтесь в комнате Розочки».

– Ах, мама, оставь! Я никуда не поеду, и Герман Иванович не останется. Мы посидим на кухне, попьем чаю.

– Роза, Роза… – сказал он.

«Роза, Роза», вот все, что он сказал.

Я потом думала, позвонить ему?

Куда? В телефонную будку?

Я себя такой не переношу. И ничего словами не изменишь, не докажешь, не поправишь, потому что все, что происходит, больше, сильнее и, может, грустнее, чем слова.

Наш художник, все еще неженатый, весело вышел на берег, видит, на камни положены доски и покрыты скатертью, на которой расставлен самый вкусный завтрак с различными водками, наливками и самыми высокими винами. Господи! Как мир твой хорош при такой обстановке. Гуляя по живописной местности и ежеминутно восхищаясь новыми архитектурными красотами, мы и позабыли, что нужно подкрепить себя пищей. Но когда увидели и обоняли запах жаркого, то аппетит у нас разыгрался, и мы не отставали друг от друга, плотно позавтракали и запили благородным вином, и гребцы наши после завтрака и после вина, веселящего сердце, запели песни, и все мы им вторили.

Задушевные сладкие песни разнежили наши чувства, мы все начали целоваться. Река Утка, казалось, сама радовалась нашей веселости, струйки ее под нашей лодкой бойчей зажурчали. Хотели мы в нашей беспредельной любви к прекрасной реке Утке погрузиться в ее чистейшие воды, но тут мы оказались на Чусовой, которая несравненно больше реки Утки, и подлинно с каждым поворотом являла все новые картины: то скала отвесная над рекой, и с нее падает вода, то с обеих сторон к берегу сбежится лес и образует темную аллею, то лес убежит от реки, и вечно плыть бы среди этих красот.

– Ну, товарищи, за нашу кафедру! – Десятов торжественно поднял бокал, встал, мы тоже подняли бокалы и встали, он, хитровато улыбаясь, вспомнил какой-то длинный грузинский тост (заставив нас простоять с вытянутыми руками несколько нескончаемых минут), мы звонко чокнулись и выпили за наши настоящие и грядущие успехи.

К нашим настоящим успехам относилась премия ВДНХ за лучший студенческий проект (Давыдовой), и мы поздравили руководителя (Германа Ивановича) с такой наградой.

Я (с приличествующей такому событию улыбкой) отметила исключительную особенность и другого нашего руководителя (Владимира Григорьевича) – все, что он делает, поднимать до самого высокого уровня, доводить до сведения каждого (в коэффициентах и цифрах). Он слушал внимательно, довольно покрякивал. Он, в свою очередь, воздал должное замечательным сотрудникам кафедры, которая за короткое время сумела (он перечислил все наши заслуги, не забыв, разумеется, и себя). При этом он говорил так хорошо и с таким удовольствием, с такой хитрецой в глазах и без единой фальшивой нотки, что просто невозможно было усомниться в его искренности. Но почему мне, собственно, всегда нужно сомневаться, я, действительно, недурно работала и с полной отдачей сил.

Я засмеялась. Все-таки это невероятно смешно – четыре взрослых человека смакуют свои маленькие победы, радуются, как дети, что им выдали премию, что их похвалили на Ученом совете, и даже сам ректор отметил полезность… вклад… новизну… и прочая, и прочая, и все в том же духе, и теперь мы сидели в ресторане «Восток» и отмечали такие события. Принесли закуску, к закуске подали водку.