Гесперус: - Риск велик, Перворожденный. И, вероятнее всего, нас снова постигнет разочарование. Но я повторю свой вопрос, братья: хотим ли мы оставить все как есть и примириться с мертвой стабильностью угрожающего всему живому Сердца Звездного Мира? Мы сметали с лица Вселенной целые галактики, порожденные, как и мы, Первотолчком, а наш долг - помогать всему, что способно творить. Отбросим то, что обречено, братья, и обратим взоры к тому, что в состоянии дарить новую жизнь. Я заклинаю и молю вас...

Перворожденный: - Мольба услышана. Братья по свету, что ответим мы на этот страстный призыв?

Звездные странники: - Да!

Мерцали звезды, а вечный спор кружился бесплотным, невидимым вихрем во Вселенной, не достигая слуха смертных, даже и не подозревавших о бесплотном шелесте космического ветра... Но прежде, чем навсегда раствориться в таинственных глубинах мироздания, чей-то тихий голос прошептал вердикт:

- Решение принято: мы лишаем Гегемонию своей благосклонности. Люди и дельфины, обитатели иных миров, все вместе устремляем мы взор в будущее, оно ждет и зовет нас. Отныне это записано в Книге Судеб...

Ни Джеку Лофтусу, ни его будущим внукам не суждено было услышать этот легкий, как дуновение ветра, шепот. Но следующим утром он имел все основания улыбнуться наступавшему дню...

Век лета

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ТРЕТЬЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ

1

Ко всем радостям, которые мир дарил Джону Мартелсу, доктору наук, члену Королевского академического Фарадеевского общества, и т.д., и т.п., примешивалась лишь одна ложка дегтя: неисправность телескопа.

С одной стороны Мартелс, тридцати лет, неженатый, ничего особенного из себя не представлял, с другой - он пользовался преимуществами того, что его британские соотечественники язвительно называли утечкой мозгов, переманивания лучших английских умов в Соединенные Штаты за счет большей оплаты, меньших налогов и явного отсутствия какой бы то ни было классовой системы. И у него не было причин сожалеть об этом, не говоря уже о чувстве вины. Родители его умерли, и он считал, что больше ничего не должен Соединенному Королевству.

Конечно, преимущества жизни в Штатах не были столь безоблачными, как ему обещали, но он ничего иного и не ожидал. Взять, например, явное отсутствие классовой системы: весь мир знал, что черные, мексиканцы, и вообще, бедняки подвергались в Штатах жестокой дискриминации, и что политическое противостояние любого рода истэблишменту становилось все более опасным. Но, с его точки зрения, это была классовая система и_н_о_г_о_ рода.

На Мартелсе, родившемся в рабочей семье в неописуемо уродливом городе Донкастере, с самого начала лежало проклятие мидлендского диалекта, который отсек его от "хорошего" британского общества столь же решительно и бесповоротно, как если бы он был пакистанским иммигрантом-нелегалом. Родители не имели средств, чтобы отдать его в "публичную" школу, которая помогла бы поправить его жуткую речь и дала знание классических языков, все еще необходимых во времена его юности для поступления в Оксфорд или Кембридж.

Вместо этого он усердным трудом прокладывал свой путь в одном из новых политехнических университетов из красного кирпича. Хотя в итоге он окончил курс с наивысшим баллом по астрофизике, акцент его по-прежнему оставался столь жесток, что позволял ему появиться в любом баре Британии лишь со стороны, открытой для простой публики, о холлах же и салонах не приходилось и мечтать.

В Штатах, напротив, к акцентам относились как к чисто местной особенности, а об образовании человека судили не по его произношению, а по грамматике, лексикону и уровню знаний. По правде говоря, Мартелса беспокоило положение негров, мексиканцев и бедняков, но не сильно, поскольку он не принадлежал ни к одной из этих категорий.

Что касается политической деятельности, она для Мартелса, как для иностранца, была абсолютно закрыта. Осмелься он поднять плакат, неважно с какой надписью, он лишился бы паспорта или гражданства.

Ситуация с деньгами развивалась весьма похожим образом. Хотя здесь можно было заработать куда больше, чем в Англии, в таких местах, как Нью-Йорк, деньги уплывали чуть ли не быстрее, чем приходили; но Мартелс жил не в Нью-Йорке. После недолгого чтения пользовавшихся довольно неплохим успехом лекций по радиоастрономии в обсерватории Джодрелл Бэнкс ему предложили место директора исследовательского отдела в новом, но уже быстро растущем университете на Среднем Западе, где платили намного больше, и где, к тому же, негры, мексиканцы и бедняки практически отсутствовали. Он не мог совсем забыть об их положении, но по крайней мере чувствовал себя спокойнее, не видя их перед глазами. Для планерного спорта это место оказалось не столь хорошо, как Чилтерн Хиллс, но нельзя же иметь все сразу.