Читаем Города в полете полностью

Сперва Уэб посчитал, что игра достаточно увлекательна, но так же и сбивает с толку — он оказался одним из первых ликвидированных игроков. Если бы не импровизация со сменой правил, он оказывался бы «Этим» каждый новый цикл, но даже и под защитой новых правил он не смог показать хороший результат. С другой стороны, Эстелль, восприняла Матрицу, словно она родилась для этой игры и буквально через полчаса ее длинноногая, худенькая фигурка, столь же худенькая, как и у остальных мальчишек, стрелой проносилась среди калейдоскопа бегущих фигур с поразительной грациозностью и быстротой. Когда пришло время ленча, запыхавшийся Уэб со своим уязвленным чувством собственного достоинства, более чем приветствовал возможность выбраться из города в жаркий полудень пологих холмов.

— Они такие хорошие; мне они нравятся, — сказала Эстелль, приподнявшись на локте, чтобы задумчиво попробовать дыню, имевшую очертания тыквы и зелено–серебристый цвет, которую ей дал один из мальчишек–Ониан — очевидно, как приз. При первом же укусе, послышалось тихое, но довольно долгое шипение и воздух вокруг них наполнился столь сильным ароматом пряностей, что Эстелль пришлось чихнуть сразу пять раз подряд. Уэб было засмеялся, но его смех неожиданно прервался пароксизмом его собственного чиха.

— О да, они нас _л_ю_б_я_т_, — выдохнул он, вытирая глаза. — Ты так здорово сыграла в их игру, что они подарили тебе бомбочку, наполненную газом для чихания, чтобы ты больше уже не играла в нее.

Но тем временем запах резко упал по интенсивности, снесенный навевавшим едва заметным ветерком. И спустя какое–то время Эстелль осторожно запустила пальцы в рану, которую она нанесла плоду и разломила дыню. Больше ничего не произошло; запах теперь был вполне переносим, и они оба неожиданно заметили, что он едва различим, но одновременно вызвал усиленное слюноотделение. Эстелль передала Уэбу его половинку. И он впился зубами в хрустящую белую плоть гораздо активнее, чем намеревался. Результат заставил его прикрыть глаза; вкус был похож на быстрозамороженную музыку.

Они прикончили плод в уважительной тишине и, утерев свои рты хитонами, снова улеглись на траву. Спустя какое–то время, Эстелль произнесла:

— Хотелось бы мне, чтобы мы могли поговорить с ними получше.

— Мирамон мог разговаривать с _н_а_м_и_ достаточно хорошо, — сонно ответил Уэб. — Ему и не нужно было нудно учить наш язык. Здесь у них это делается с помощью машин, как это было у нас, когда мы были Бродягами. Я хотел бы, что бы и у нас так оставалось и сейчас.

— Гипнопедия? — спросила Эстелль. — Но я думала, что с этим все покончено и забыто. Ведь в действительно ты не _у_ч_и_ш_ь_с_я_ таким образом; ты просто узнаешь факты.

— Точно, только факты. Естественно, так нельзя научиться пониманию. Для этого у тебя должен быть наставник. Но это было вполне неплохо для запоминания таких вещей как 1 х 1 = 10, или таблиц на обложке книги, или 850 слов, более всего необходимых для изучения нового языка. Обычно на это уходило около пятисот часов, чтобы набить твою башку всем этими, знаниями с помощью обратной ЭКГ–связи, мерцающего видения, звукового повтора и я не знаю чего там еще — и все это время ты находился под гипнозом.

— Звучит довольно легко, — также сонно прокомментировала Эстелль.

— То, что должно быть легким, таковым и является, — ответил Уэб. — Какой смысл учить такие вещи зубрежкой наизусть? На это уходит слишком много времени. Ты сама знаешь, что можешь выучить какую–то вещь за десять повторений или пять, а у других детишек на это может уйти тридцать повторений. И тебе придется просидеть дополнительно двадцать или двадцать пять повторов, в которых ты вовсе не нуждаешься. Если я что и ненавижу в школе — так это зубрежка — все это время затраченное попусту, когда его можно было бы по–настоящему использовать на что–то полезное.

Неожиданно Уэб осознал, что уже некоторое время слышит странный хлопающий звук, доносившийся с вершины холма позади него. Он достаточно хорошо знал, что опасных животных на планете Он не было, но только сейчас он понял, что уже какое–то время слышал этот звук, пока еще говорил; и у него появилась мысль, что быть может, его определение опасного зверя не обязательно должно совпадать с таковым у Ониан. Так или иначе, он мог лишь надеяться; в лучшем случае это мог оказаться только тигр. Он быстро повернулся, на локтях и коленях.

— Не глупи, — произнесла Эстелль, не пошевелившись и даже не открыв глаза. — Это всего лишь Эрнест.