Читаем Город за рекой полностью

Они сменяли друг друга, не давая остановиться процессу созидания. Когда они обращали друг к другу свои взоры, обмениваясь мыслями, то в их жестах не было фальшивой торжественности. Время от времени тот или иной протягивал руку к чаше весов, что все ниже опускалась под темным грузом, как бы желая приостановить ее. Шаровидный сгусток газообразного вещества, лежавший на ней, все чернел, уплотнялся и тяжелел, тогда как светлое облачко на другой чаше все слабее и слабее излучало сияние и становилось почти невесомым. Темный шаровидный сгусток означал скопление антидуха, который властвовал над людьми на Земле, в светящемся же облачке сосредоточивался запас духа. Антидух заключал в себе все хаотическое исчадие ненависти, глупости и противного природе, дух же питался от чистого родника мысли, истины и добра.

Хотя в промежутке времени, в течение которого хронист наблюдал состояние золотых весов, мрак торжествовал над светом, на лицах тридцати трех хранителей не отражалось ни тени смущения, сомнения. Они не вмешивались активно, ограничиваясь наблюдением, но они помогали уже одним своим присутствием. Внимательно и терпеливо смотрели они на мерцающий и трепетный свет над легкой чашей, что неудержимо скользила вверх. Роберту казалось, что он понимает их мысли. Они знали, что в мире равно существуют как дух, так и антидух и что только от людей зависит отдать себя служению тому либо другому. Сгустившийся мрак свидетельствовал о том, как много излилось и продолжает еще изливаться ненависти в человеческом мире, как много еще в человеке бездуховного — в отдельных людях, в человеческих сообществах и народах. Но страсти, которые обуревали человека и от его беспомощности и неумения справиться с собственными бедами будили в нем зверя, — ведь они могли быть направлены и на просветление духа, на устройство более человечной жизни. И все зависело от решения всех и каждого в отдельности.

Хронист видел, как венец, сиявший вокруг второй чаши, ширился все более и более, это говорило о теплом, сердечном слове и участии, о любящей улыбке матери, о мире и согласии между людьми. По мере того как свет прибывал и лился все ярче, давящая сила мрака ослабевала и чаши весов вновь стремились к равновесию. Но снова усиливался приток черноты, мрак сгущался, это означало, что на Земле проливалась новая кровь, совершались новое зло и насилие. Но и свет получал новое питание: очерствелые сердца смягчались, отлетали чувства злобы и мщения, в людях росли добрые побуждения, один другому давал совет и помощь, а не подавлял его. И так чаши золотых весов, которые измеряли желания и волю, помыслы и действия, попеременно опускались и поднимались, и стрелка их находилась в непрерывном колебании.

Часто казалось, что чаша антидуха окончательно перетянет чашу духа, катастрофа надвигалась как будто неотвратимо, и речь шла лишь о днях, годах или столетиях. Для хрониста это было свидетельством того, что в мире всегда остается шанс, возможность отдать себя духовной силе жизни. Благодаря своему пребыванию в царстве мертвых он уже знал, что каждому человеку непосредственно не засчитывалось ни добро, ни зло, ни исполненное смысла, ни протекшее бессмысленно земное его существование. Но при созерцании таинственной картины золотых весов хронисту открылось другое, а именно то, что в круговороте вечного бытия имело значение, становился ли человек орудием духа или орудием антидуха. Каждым мгновением своей жизни каждый отдельный человек так или иначе всегда содействует мировому порядку вещей.

Медленно надвинулась на картину тень, как будто инородное небесное тело заслонило собой весы и их хранителей. Должно быть, это Префект задвинул занавес, подумал Роберт.

Когда хронист вернулся с террасы в комнату Высокого Комиссара, он почувствовал внезапную слабость в ногах. Пошатываясь, он прошел к мраморному креслу с мягким сиденьем и устало опустился в него. Чиновник уже включил освещение.

— Отдохните, — сказал он участливо, но с оттенком прежней официальности в голосе.

— Шанс имеется, — проговорил Роберт вполголоса, возвращаясь к своим мыслям. — Но нет гарантии.

— Вы имеете в виду — для жизни? — спросил Комиссар из-за письменного стола и, когда хронист задумчиво кивнул, прибавил, что это косвенно относится к его сфере и что Роберт, как человек, еще слишком пристрастен. — Впрочем, — заметил он, — вы, господин доктор Линдхоф, вольны сами решать — продолжать ли вам вашу деятельность в Архиве или возвратиться на родину. Нам вы служите, — пояснил он спокойно, — как здесь, так там.

— Я человек, — возразил Роберт, — а не дух.

Высокий Комиссар выждал какое-то время, но поскольку со стороны гостя не последовало ни вопроса, ни возражения в ответ на его слова, то он нажал кнопку звонка.

— Документы для господина доктора Линдхофа, — сказал он вошедшему секретарю.

Роберт сухо поклонился.

— Я должен поблагодарить за все ваше терпение и внимательность, — сказал он на прощание.

Розовощекий секретарь с лукаво сверкавшими глазами за толстыми стеклами очков взял его под руку.