Читаем Город за рекой полностью

— Эрдмут! — воскликнул Роберт, увидев перед собой узкое лицо с длинными ресницами и печальным ртом. — Сейчас я не знаю, что с ней. А раньше, помню, она сильно тосковала по тебе.

— Все горевали обо мне, — сказала Эрдмут. — Потому что любили меня. И мужчины. Ты тоже, я знаю. Никто не хотел понять, что я вынуждена была бежать от самой себя, искать спасения в гашише, чтобы погружаться в призрачный мир образов, наполнявших сердце сладостной болью. Что можете вы противопоставить моему искусственному счастью, когда нет естественного?

— Ты, Эрдмут, — сказал Роберт, — думала больше о себе, чем о других, слишком потакала своим желаниям и сомнениям. Стремление сохранить самое себя переросло в страсть к саморазрушению.

Она плотно сжала губы, глаза ее светились каким-то лихорадочным блеском.

— Я знаю, — зло сказала она, — каково это, когда демоны всю жизнь преследуют тебя. Такое и здесь не забывается.

— Забывается, — возразил он.

Она замотала головой.

— Я верила в это, когда пришла сюда. Но принуждена была перемалывать камни в пыль. Я не добрый дух для сновидений живых.

— Ты давно стала смиренным духом моей жизни, — сказал он. — Поверь.

— И все же ты не узнал меня тогда.

Он удивленно посмотрел на нее.

— В то раннее утро у фонтана, — пояснила она, — когда я набирала воду.

— Ты была среди тех девушек?

Она молча кивнула.

— Откуда мне было догадаться, что ты могла быть там! — воскликнул он. — Ведь ты давно уже умерла, а я не знал тогда, что это за город.

Он смотрел на ее юное девичье лицо, на котором отражалось столько же вины, сколько и невинности.

— Ты навсегда остался во мне молодым, — сказала Эрдмут.

Он почувствовал легкое дуновение, когда она вспорхнула с его коленей и поспешно вернулась на свое место.

Леонхард обратил внимание архивариуса на то, что свечи, стоявшие перед гостями, медленно тают. Роберт, обходя вокруг стола, приветствовал своих прежних друзей. Это было последнее свидание с каждым из них. Радость и боль сжимали его сердце, он с трудом справлялся с чувствами, охватившими его. Душа озарялась светом воспоминаний, и слова, которыми он обменивался с друзьями как последним благом бытия, были беспомощным выражением верности и благодарности сердца. Он приветствовал Лахмара, который прошептал ему, что Хенна теперь погибнет, как когда-то Атлантида; снова радовался старому, убеленному сединами старшему почтовому советнику из Хафельштадта, который с мудрым спокойствием процитировал на латыни несколько мест из "Тускуланских бесед"; он выслушал слова неустрашимого Йори о том, что люди меркуриева века так и не смогли постигнуть смерть как магию жизни, в чем он убедился по прибытии в город, пускай и несколько преждевременном, но поворот к урановому веку, который он предсказал, руководимый голосами свыше, наконец-то, кажется, начинается.

— Я знаю, граф Йори, — сказал Роберт, — что ваше удивительное сочинение хранится у нас в Архиве.

— Добрый вечер, Роберт, — услышал он голос рядом с собой.

Он удивился, увидев перед собой молодого врача, который находился в морском плавании, когда Роберт уезжал сюда. Глубоко сидящие, чуть раскосые глаза светились стеклянным блеском и казались еще светлее на темном, заросшем щетиной лице.

— Теперь, наверное, я был бы хорошим врачом, — сказал он, — когда мне открылась тайна Гераклита.

— В чем же эта тайна?

— Смерть — закон жизни, — сказал врач.

Вопрос о цели жизни, сколько знал Роберт, всегда занимал доктора Питта, который был моложе его на десять лет; тот не раз излагал ему свою философию, когда они, бывало, засиживались с ним далеко за полночь за беседой.

— Ты пережил сильный страх в момент смерти, столь неожиданно настигшей тебя?

— Неожиданно? — скептически переспросил доктор Питт.

Нет, он не ропщет на свою судьбу и хотел бы, чтобы и Доретта поскорее утешилась и не оплакивала его.

Они оба в эту минуту видели перед собой хрупкую женщину с осиротевшими детьми; ей никогда уже не узнать, какую смерть принял ее муж, когда корабль пошел ко дну и все сильнее, все невыносимее становилось давление воды, которое он до сих пор все ощущал на своей голове.

— Когда изо дня в день хлопочешь вокруг больных, — сказал врач, — лечишь, оперируешь, то чувствуешь себя счастливым и гордым, если тебе удается хитростью вырвать у смерти преждевременную жертву. А потом видишь, как людишки развязывают войну, запросто отправляя на тот свет тысячи и сотни тысяч себе подобных! О господи! Для чего спасать отдельные жизни, когда масса так легко отдает себя смерти во все новых и новых кровавых бойнях!

У него дрожало веко.

— Расскажи о себе, — попросил Роберт.

— Отдельному пациенту, — взволнованно продолжал врач, — я еще мог какими-то средствами облегчить страдание, но я не мог обмануть его относительно болезни. Я хотел защитить себя как личность, пытался управлять собой на жизненном пути, вместо того чтобы подчиниться инстинкту жизни. Чем больше человек старается обезопасить себя, тем вернее он подстерегает судьбу.

— Значит, ты неправильно лечил себя как пациента жизни.