Читаем Город за рекой полностью

В зале еще толпились чиновники, и на террасе еще стоял со своей свитой Великий Дон, принимая парад. Когда Роберт оглянулся в поисках секретаря, то увидел вместо него юного Леонхарда. Тот смотрел на Роберта, чуть склонив голову набок, миндалевидные глаза его блестели. Он принес деревянную миску с теплой кашей и поставил ее перед архивариусом. Пока тот ел, Леонхард сказал ему, что розовощекий секретарь просил принести архивариусу свои извинения за то, что вынужден был отлучиться по делам, и он, Леонхард, по его распоряжению приставлен пока к нему в качестве проводника.

На лице Леонхарда не было теперь и тени того беспокойства, которое архивариус замечал в нем в последние дни в Архиве, и от подавленности и страха тоже не осталось следа. Причиной тому, видимо, было решение, вынесенное Великим Доном. Леонхард держался непринужденно и уверенно, беседуя с архивариусом, хотя и с тем же выражением преданности. У Роберта было такое ощущение, будто юноша готов всей душой служить ему.

Когда Роберт поел, Леонхард взял миску и ложку и пригласил хрониста следовать за ним. В коридоре юноша вымыл в чане с водой миску и прибор, сунул их в карман, прихватил две лампы, одну из которых вручил архивариусу, потом спустился с ним по крутым ступеням под землю. Они шли по подземному туннелю в северо-западном направлении. Чем больше удалялись они от района Префектуры, тем сумрачнее становился туннель, так что лампы им скоро пригодились.

Юноше, без сомнения, было поручено привести хрониста в определенное место, но он не говорил, куда именно. Зато он охотно рассказывал о бородаче, своем партнере, который достался ему по жребию, чтобы потом по другой дороге, но в том же северо-западном направлении выступить в путь на ничейную землю. Этот бородач оказался тем самым учителем, кто когда-то вселял страх в юные сердца, его метода обучения сыграла, по-видимому, решающую роль в том, что семнадцатилетний Леонхард в свое время заплыл ночью слишком далеко в море и нашел смерть.

Теперь и Роберт припомнил этого злобного тирана их школьной поры, чьи мелочное властолюбие и несправедливость доводили учеников до ожесточения и отчаяния.

Хотя Роберта и Леонхарда не связывала в те годы особенно близкая дружба (вероятно, по вине архивариуса, как он теперь это видел, ибо юноша всегда тянулся к нему, проявляя особенные знаки внимания и даже нежности), они тем не менее поддерживали добрые отношения. Теперь Роберт предложил юноше, чтобы тот снова обращался к нему на "ты", как в школьные годы. Несмотря на то что Леонхарда приятно тронул задушевный тон архивариуса, у него, однако, с трудом поворачивался язык называть Роберта на "ты", и он, чтобы не сбиваться с "ты" на "вы", предпочитал в разговоре избегать прямого обращения. Он считал, что между ними пролегла черта, которая делала невозможным их сближение, что прошел слишком большой отрезок времени, который каждый пережил по-своему, что он, наконец, остался семнадцатилетним, тогда как Роберт был теперь почти вдвое старше его; Роберт же склонен был думать иначе, мол, это не он, но Леонхард ушел вперед, и ему уже никогда его не догнать, ибо тот давно пребывает здесь, в Архиве, где он сам всего лишь гость и чужой. Может быть, в этом следует искать причину некоторой стесненности в их отношениях. Это совсем не так, возразил юноша, поскольку он сам замечает, что его только терпят здесь, впрочем, теперь и он (под "он" юноша подразумевал архивариуса) в курсе дела об условиях здешнего существования.

— Ну, а наш старый учитель, — сказал Роберт, — твой партнер по судьбе на смотре, осознал свою вину?

— Его мысли, — весело отвечал Леонхард, — были всегда направлены на грибы, которыми он в конечном счете отравился. Кто я, он давно и думать забыл или просто притворился, до конца разыгрывая из себя невинного.

Архивариуса занимал вопрос о мести. Леонхард считал, что желание мстить свойственно только живым. Что касается лично его, то месть и ненависть исчезли в нем, как только его поглотила морская пучина и он осознал, что возвращения назад нет. Если и оставался упрек, то самому себе или вообще юношеской незрелости. Он всегда испытывал страх перед таинственным, которое притягивало его, и это непреднамеренно сгущало все обстоятельства так, что они должны были в конце концов привести к его преждевременной гибели.

— Внешних поводов много, — заключил Леонхард, — причина же всегда лежит в нас.

С той же чистосердечной обстоятельностью, которая всякий раз изумляла хрониста в беседах с умершим, юноша поведал ему, что образ пучины, это безжалостное засасывание бездны, запечатлелся в нем навсегда. Поэтому он понимает старого учителя, который только и мог что говорить о грибах, явившихся причиной его смерти. По его наблюдениям, у большинства в памяти остаются последние впечатления жизни, тогда как все более ранние воспоминания постепенно стираются и только молниеносно вспыхивают при исключительных обстоятельствах в разговоре.