В вестибюле — высоченные потолки и ряд сводчатых окон с видом на территорию. Это был умиротворяющий пейзаж, навевавший мысли о том, что город находился где-то далеко, или, возможно, что города не существовало вовсе. Такой пейзаж можно было даже любить — до тех пор, пока он не заставил бы вас почувствовать себя чудовищно одиноким и вы не начали бы задыхаться от этого чувства. Стол администратора приемного отделения находился справа, если стоять спиною к окнам. Меня заставили записать свое имя в журнале посещений и попросили подождать в кресле для посетителей. Оно здесь было почему-то одно-единственное. В здании царила давящая тишина — буйных здесь, видимо, держали за семью дверями, чтобы они своими криками не портили бизнес.

Потом за мной пришла медсестра и повела меня по обшитому деревянными панелями коридору, где в промежутках между дверьми висели портреты в золоченых рамах, изображавшие людей в белых халатах. Из этого коридора мы свернули в следующий — точно такой же. Там, прислонившись спиной к дверному косяку и присосавшись ртом к фляге, стоял Шем Розенкранц.

— Вас убить мало, — сказал он.

Испуганная медсестра поспешила удалиться, не произнеся ни слова и даже не подсказав мне, в какой палате искать Хлою Роуз. Мне кажется, я понял почему.

— Врачи говорят, что Клотильда больна. Они не хотят выпустить ее. Утверждают, что у нее нервная конституция. Что она, возможно, никогда отсюда не выйдет. Они говорят, что она сама для себя представляет опасность. Они, видите ли, знают ее лучше, чем я! Лучше, чем она сама себя знает!

— Ну, это частная клиника. Вы можете забрать ее отсюда в любое время.

Он снова поднес ко рту флягу, но промазал. Лицо его скривилось в болезненной гримасе, и у него вырвался сдавленный стон.

— Она хотела умереть! Она хотела оставить меня одного! — проговорил он рыдающим голосом.

— А вы, конечно же, не давали ей никакого повода для этого.

Тут гнев в нем снова взял верх.

— Я был для нее всем, и она всем была для меня!

— Но вы нашли своеобразный способ показать это.

— А вы, я вижу, не унимаетесь. Я до сих пор не вмазал вам только потому, что вы правы. — Он отпил из своей фляги. — Сволочь, вот вы кто! — Глаза его покраснели, и он сказал: — Идите уже.

Я аккуратно обошел его и открыл дверь в палату. Хлоя Роуз сидела в плетеном кресле-качалке возле окна, из которого открывался все тот же прекрасный вид, что и из вестибюля. Когда я вошел, она не обернулась, а продолжала смотреть в окно, ногой, обутой в тапочек, слегка раскачивая кресло.

Я обошел кровать и встал перед ней, но она не повернулась ко мне. Взгляд у нее был абсолютно остекленевший. Я понял, что ее хорошо накачали лекарствами. Еще недавно это была красивая девушка-француженка, которая снималась в кино и жила в мечтах каждого из нас. Теперь же она была оторвана от мира и жила в своих собственных мечтах. А в промежутке между этими мечтами были измены, ложь, душевная боль и смерть. И выход был для жертвы тот же, что и для преступника, только установка обратная — сначала порежь себе вены, а потом унесешься в мир иллюзий.

Не произнеся ни слова, я вышел из палаты. Розенкранц плакал в коридоре, присосавшись к своей фляге. У стола дежурной сестры в вестибюле я попросил ручку, потом достал чек, выданный мне Мертоном, и переписал его на Хлою Роуз. Конечно, у нее наверняка были деньги в банке, но деньги имеют обыкновение заканчиваться. Я вручил чек сестре и попросил ее перевести эти деньги на счет Хлои Роуз и проследить за тем, чтобы ее не выписали из клиники, прежде чем деньги кончатся.

На улице, на ярком солнышке садовник возился с клумбами, срезая засохшие стебли и сорняки. Я немного понаблюдал за его работой, потом пошел к своей потрепанной машине и, сев в нее, все думал о том, что мы, неся в жизни потери, зачастую не можем ощутить всей их полноты. Вот поэтому в таком явлении, как кино, и нет никакого смысла. Просто экран не настолько велик, чтобы вместить в себя нас всех.

Часть III. Полиция на похоронах

Глава 1

Я сидел на кровати в номере отеля и упорно пытался внушить себе, что мне не хочется выпить. Последний раз я выпивал целых три месяца назад (да и то позволил себе всего одну порцию «Джин Рики»), и почти семь месяцев прошло с тех пор, как я последний раз капитально нарезался, но этот аргумент почему-то не имел для меня сейчас убедительной силы. Я пробовал ухватиться и за другой аргумент — что увижу Джо впервые за четыре года. И не только Джо, а еще и адвоката Фрэнка Палмера-старшего, а возможно, еще и тетю Элис, и что на этой встрече я должен быть трезвым. Но выпить-то мне хотелось как раз по этой причине.

Предвкушая свою встречу с сыном, я разглядывал себя в зеркале на двери ванной комнаты и ужасался своему потрепанному виду. Жалкие седоватые волосенки, жеваное помятое лицо, морщинки вокруг глаз, обвисшие щеки и синюшные сосуды по краям носа. Я выглядел сейчас хуже, чем мой отец перед смертью, а ведь он был тогда на десять лет старше меня сегодняшнего.