Читаем Город (сборник) полностью

В тот день дома я находился один. Поскольку в районе, где жил дедушка, сохранялся низкий уровень преступности, да и мой возраст теперь обозначался двузначным числом, моя мама с неохотой согласилась, что днем я могу оставаться без опеки. Еще не найдя площадку для выступлений, работала она в одном месте – в «Вулвортсе» – и не могла позволить себе нанять для меня няньку. По правде говоря, наше финансовое положение не так и ухудшилось, учитывая, что дедушка не брал с нас ни цента ни за аренду, ни за еду. Хотя он говорил, что наше пребывание в его доме – счастье, и мы понимали, что обстановка для нас более домашняя, чем в квартире на четвертом этаже дома без лифта, маме не нравилось, что она, как ни крути, попала в зависимость от дедушки.

В обмен на согласие оставить меня одного, она разработала свод правил, которые я поклялся выполнять. Первое заключалось в том, что я никогда, никогда, никогда, ни при каких обстоятельствах не открою дверь незнакомцу, даже если он будет в полицейской форме или в сутане священника. В эти летние дни – при отсутствии кондиционера – нам приходилось держать открытыми несколько окон, чтобы проветривать дом. Окна защищали сетчатые экраны, но выломать или вырезать их не составило бы труда. Соответственно, если бы какой-то отчаявшийся преступник попытался проникнуть в дом через окно, мне наказывалось орать в голос, бежать на второй этаж, запереться в спальне, открыть окно, спрыгнуть на крышу парадного крыльца и продолжать орать, привлекая внимание соседей.

Отсутствие общественного центра рядом с домом дедушки нисколько меня не тяготило, потому что в гостиной первого этажа стоял кабинетный рояль, и я собирался играть на этом великолепном инструменте каждый день. Мама это знала, но ей не приходило в голову, что, барабаня по клавишам, я, конечно же, не услышу, как вор вырезает сетчатый экран, чтобы проникнуть в дом. Если же она об этом думала, то, конечно же, убедила себя, что ни один вор не полезет в дом, где кто-то играет на пианино или рояле.

И я действительно сидел за роялем, наяривая «Когда-нибудь я выбьюсь в люди»[41] Толстяка Домино, когда Малколм Померанец позвонил в дверь. Ему пришлось звонить пять или шесть раз, прежде чем я добрался до более-менее приглушенных нот, которые и позволили мне услышать звонок.

Не забывая Фиону Кэссиди или Лукаса Дрэкмена, не говоря уже о моем распутном отце с его новой бородой, я подкрался к двери и осторожно заглянул в узкое боковое окно. На крыльце стоял неуклюжий паренек со здоровенным кадыком, сутулыми плечами и длиннющими руками, одетый, как взрослый: начищенные черные туфли, серые брюки, белая рубашка в тонкую вертикальную синюю полоску с короткими рукавами. Не хочется этого говорить, но одежда взрослого не означала, что одевался он стильно, потому что с этим у него было совсем плохо. Брюки он подтянул на два дюйма выше пупка, открыв белые носки над черными туфлями, а сам торс благодаря этому выглядел укороченным, словно у карлика. Даже в теплый летний день белую рубашку он застегнул на все пуговицы.

Единственным, что вызвало в нем мой интерес, был саксофон, который он держал в руках.

Заметив меня в боковом окне, он отступил от двери и повернулся ко мне.

– Добрый день, – поздоровался он.

– Еще утро, – ответил я. – В любом случае открывать дверь незнакомцам мне нельзя.

На длинном белом лице собачьи глаза казались еще больше, благодаря очкам в черной оправе с толстыми стеклами. Несмотря на саксофон, я подумал, что он станет гробовщиком, когда вырастет.

– Какой же я незнакомец? – он пожал плечами. – Я Малколм Померанец, живу на другой стороне улицы.

– Для меня ты незнакомец.

– Я услышал рояль и подумал, что мистер Бледсоу, наверное, дома.

– Я – не мистер Бледсоу.

– Если бы ты мне не сказал, я, конечно, этого бы не понял. Сходство сверхъестественное.

Мне понравилось, сколь быстро он меня уел, но сдаваться не собирался.

– Ты остряк, да?

– Все так говорят. Как я понимаю, ты – Иона.

– Возможно.

– Только возможно? У тебя амнезия? Послушай, иногда мистер Бледсоу разрешает мне поиграть с ним.

– Откуда мне это знать? Он никогда про тебя не говорил.

– А я-то думал, что он только обо мне и говорит. Кто тебя убедил, что мы живем в криминальном квартале?

– Моя мама – очень тревожная личность.

– Конечно, я не двенадцатилетний ботан-саксофонист. На самом деле я тридцатилетний безумец-убийца, и в маскировке мне нет равных. Домино ты сбацал отлично.

– Спасибо. Он великий.

– Умеешь что-нибудь еще?

– Нет. Я играю «Когда-нибудь я выбьюсь в люди» снова и снова, пока не свожу всех с ума. Если я что-нибудь услышу, то почти наверняка смогу сыграть.

– Я просто тебя подкалывал. Мне известно о твоей музыкальной памяти, или как там она называется. Твой дед думает, что ты уже многого добился, а добьешься еще большего.

Это откровение наполнило меня гордостью, но потом я вспомнил слова дедушки Тедди о том, что талант – незаработанный дар, и ответил:

– Я еще многого не умею.

– Кто бы спорил, пилигрим. Я просто повторил тебе слова твоего деда.

– Почему ты называешь меня пилигримом?