Читаем Город Перестановок полностью

— Знаешь, ты ведь можешь сидеть здесь всегда и смотреть это вечно, если хочешь именно этого. Есть Копии, мы называем их Свидетелями, которые специализируются на превращении себя в… системы; они ничем не заняты, кроме просмотра новостей — настолько подробного, насколько допускает замедление. Ни тел, ни усталости — их ничто не отвлекает. Наблюдатели в чистом виде: смотрят, как разворачивается история.

— Этого я не хочу.

Он, однако, не сводил глаз с экрана. Непонятно, почему Хоторн вдруг заплакал, тихо и скорбно, оплакивая нечто, чего не смог бы назвать. Не мир, который описывали новостные системы, — он никогда не жил в этом месте. Не людей, присылавших ему свои прощальные записи; они были полезны в своё время, но теперь для него уже ничего не значили.

— Но?

— Но наружный мир для меня всё ещё нечто реальное, даже если я не могу больше быть его частью. Плоть и кровь. Твёрдая почва. Настоящий солнечный свет. Это по‑прежнему единственный мир, который важен. Я не могу притворяться, что не знаю этого. Всё здесь — просто прекрасная, ничего не значащая выдумка.

В том числе и ты. В том числе и я.

— Ты можешь это изменить, — сказала Кейт.

— Что изменить? Виртуальная реальность есть виртуальная реальность. Я не могу превратить её в нечто другое.

— Ты можешь изменить свой взгляд, своё отношение. Перестать считать здешний опыт «недостаточно реальным».

— Это легче сказать, чем сделать.

— Вовсе нет.

Кейт вызвала панель управления и показала Хоторну программу, которой он мог воспользоваться, чтобы проанализировать собственную модель мозга, выявить свои сомнения и опасения по поводу перспективы повернуться к миру спиной — и удалить их.

— Лоботомия по принципу «сделай сам».

— Ничего подобного. «Физически» ничего не удаляется. Программа методом проб и ошибок производит настройку синаптических связей, пока не находит минимальное воздействие, дающее желаемый эффект. Попутно она создаёт, опробует и стирает несколько миллиардов недолговечных упрощённых версий твоего мозга, но об этом можешь не беспокоиться.

— А ты сама это пробовала?

Кейт засмеялась.

— Да. Из любопытства. Но она не нашла во мне ничего, что можно изменить. Я уже приняла решение. Ещё снаружи я знала, что хочу именно этого.

— Так, значит… я нажимаю кнопку, и здесь сидит уже кто‑то другой? Синтетический удовлетворённый клиент быстрого приготовления? Просто аннигилирую себя, и всё?

— Это же ты — парень, который прыгнул с обрыва?

— Нет. Я как раз тот, который этого не делал.

— Ты себя не аннигилируешь. Просто меняешь то, что необходимо. И всё равно будешь называть себя Дэвидом Хоторном. Чего ещё желать? Чего ещё ты бы мог добиться?

Они говорили об этом несколько часов, обсуждая философские и этические тонкости и различия между «естественным» приятием ситуации и внедрением в себя этого приятия. Однако, в конечном счёте, когда Хоторн решился, это показалось ему частью того же сна, очередной ничего не значащей выдумкой. В этом смысле представления старого Дэвида Хоторна были верны, хоть он и уничтожил их, перепаяв собственную схему.

В одном отношении Кейт ошиблась. Несмотря на то что воспоминания сохранили идеальную непрерывность, он ощутил потребность отметить своё преображение и избрал себе новое имя, необычное и односложное, взяв его с потолка.

«Минимальное воздействие»? Возможно, если бы он не стал в конце концов столь радикальным сторонником Народа Солипсистов, для его убеждения потребовалось бы куда более сильное искажение личности: несколько лихих взмахов ножа, превращающих круг в квадрат, а не тысяча мелких надрезиков.

Однако первое вмешательство проложило дорогу многим последующим — длинной серии управляемых им самим изменений. Пиру (как он звался теперь по собственному выбору) не хватало терпения, чтобы сносить ностальгию или сентиментальность; если какая‑то часть личности его раздражала, он тут же её вычёркивал. Некоторые качества, по‑видимому, сгинули навсегда: целая орда мелких проявлений зависти и тщеславия, крошечных опасений, бессмысленных пристрастий, склонность к неоправданной депрессии и чувству вины. Другие то появлялись, то исчезали. Пир приобрёл, удалил и восстановил множество разных талантов, предрасположенностей и побуждений: жажду знаний, любовь к искусству, стремление к интересным переживаниям. За несколько субъективных дней он мог превратиться из аскетичного исследователя шумерской мифологии в гедониста-гурмана, занятого лишь приготовлением и потреблением роскошных виртуальных пиршеств, а потом — в приученного к самодисциплине адепта карате школы Сётокан.

Ядро личности осталось: некоторые ценности, ряд эмоциональных реакций, кое‑какие эстетические пристрастия пережили все эти превращения в неприкосновенности. Как и желание выжить.

Однажды Пир задался вопросом: «Достаточно ли этого — мизерное ядрышко постоянных характеристик да непрерывная нитка памяти? Достиг Дэвид Хоторн, зовущийся теперь иначе, бессмертия, за которое некогда заплатил, или он давно умер в процессе преображений?»