Читаем Город чудес полностью

Молодые люди чересчур часто собираются, чересчур много чувствуют и так мало знают о жизни, что им неведомо, что они могут потерять. Разумнее всего отвлечь их, занять чем-то другим, пока они не состарятся и не утратят этот дикий огонь в сердце.

Или используйте их, если сможете. Молодые стремятся найти идею, за которую можно умереть с честью, — все дело в том, чтобы подыскать идею, благоприятную для вас.

И предвосхищая ваш вопрос: да, я это изучила на примере собственной семьи.

Сигруд проводит почти неделю с Ивонной и Тати. Он почти все время в доме, потому что Тати тоже там. Он отчаянно нуждается в исцелении и отдыхе, но еще и в том, чтобы просто пожить какое-то время на одном месте. Он знает, что скоро им придется отсюда уехать.

И все же Тати избегает его, как чумы. Девушка ведет себя как призрак и находит способы не встречаться с ним в достаточно тесном фермерском доме. Это его тревожит.

— Я ей не нравлюсь, — говорит он однажды вечером Ивонне.

— А должен?

— Ну… да? Я рисковал жизнью, чтобы попасть сюда ради нее.

— Ты привидение из прошлого ее матери, — говорит Стройкова. — Ты напоминаешь ей о матери и о том, что она на самом деле не знала Шару. Конечно, она тебя ненавидит. Ты знал Комайд лучше, чем она когда-либо. И ей тебя уже не опередить.

Откровение поражает и удручает Сигруда. Потерять любимого человека — это одно. Потерять того, кого ты любил, но никогда по-настоящему не знал, — совсем другое.

— Завтра я поеду в город, чтобы купить побольше дурацких книг для Тати, — говорит Ивонна. — Клянусь, она за день прочитывает толстенные фолианты… Конечно, снова зайду на телеграфную станцию. Ты знаешь, когда должен прийти ответ от Матушки Мулагеш?

— Нет. Я не знаю.

Ивонна сует в очаг на кухне очередное полено.

— Ты подумал о том, куда мы отправимся?

— Подумал, — говорит Сигруд. — Но…

— Что?

— Но кое-какие идеи у меня есть.

После того как утром Ивонна уезжает в город, Сигруд не знает, куда себя деть, так что он сидит на заднем крыльце, разбирает и чистит винташ «Камаль», который выбрал для себя. Это для Сигруда медитативное занятие: он разбирает и чистит оружие, как будто разбирает и чистит, а потом снова собирает собственный разум. Он это делает снова и снова, прислушиваясь к блеянью овец, ветру в холмах и щелчкам, с которыми каждая деталь винташа встает на место.

— Думаю, она уже чистая, — раздается за спиной.

Он поворачивается и видит Тати, которая смотрит на него через окно. Он ей кивает и продолжает свое занятие.

Она открывает дверь, выходит без единого слова и садится на один из деревянных стульев на крыльце. Молча наблюдает за ним почти десять минут.

— Зачем ты это делаешь?

Дрейлинг вставляет на место ось фиксатора обоймы.

— «Плохих положений не бывает, — цитирует он. — Только плохое снаряжение». Я должен знать это оружие, каждую его часть и каждую деталь, лучше себя самого, если намерен использовать его с умом.

— Моя мать научила тебя этому?

Сигруд медлит с ответом. Потом качает головой.

— Нет. Твоя мама не очень-то любила огнестрельное оружие.

— Правда?

— Правда, — твердо говорит Сигруд.

Тати немного поворачивает стул, чтобы смотреть ему в глаза.

— А что она любила?

Он вставляет ударник обратно в ствольную коробку затвора. Секунду-другую размышляет, потом говорит:

— Документы.

— Документы?

— Да.

— В каком смысле «документы»?

— Все, что Шара читала, — говорит Сигруд, — она запоминала. Или так казалось. — Он вставляет в затвор пружину выбрасывателя и боек. — Документы по истории. Документы о людях. Документы о документах. Это все хранилось у нее в голове до нужных времен. Возможно, она изучила лишь основы огнестрельного оружия, потому что слишком много места в ее памяти занимали документы.

Какое-то время Татьяна молчит. Сигруд работает в благословенной тишине. Он не знает, что заставило ее прийти и поговорить с ним сейчас, но решает лишь отвечать на заданные вопросы. Она как робкая лань, и ему не следует делать резких движений.

— Чем вы оба занимались? — в конце концов спрашивает она.